Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Охотничья поэзия » Страница 2

Безмолвие

Когда вы захотите убедиться,
Что лунным светом шар земной залит,
Что нет безмолвия — оно лишь мнится,—
Что нету тишины — она звенит, —
Попробуйте проснуться до рассвета,
Покиньте свой палаточный уют —
Услышите, как, обрываясь с веток,
Броню земную желуди куют,
Как под пеньком, светящим глазом рысьим,
От напряженья изогнув горбы,
Слежавшиеся поднимают листья
Растущие невидимо грибы.
Не надо шевелиться, стойте тише,
Замрите на мгновенье, не дыша:
Вы уловили писк незримой мыши?
Вы слышите фырчание ежа?

*****

Меня в столице многие забыли:
ведь я теперь совсем провинциал.
Там стол рабочий мой под слоем пыли.
Там отлюбил я и отвоевал.
Ну что ж, сегодня из Москвы нередко
сбегают — кто в Париж, кто в Тель-Авив...
Я тоже убежал на землю предков,
где главный предок мой пока что жив.
Он жив еще — учитель, воин, пахарь,
еще недавно крепкий и прямой,
не ведавший ни устали, ни страха,
суровый мой, седоголовый мой —
живет отец, почти совсем лежачий
и немощный донельзя, но — живой.
И без меня ему никак — иначе
он захлебнулся б мертвой тишиной...
И отчий край, с отцом судьбою схожий —
измученный и хворый,— жив еще!
Когда-то крылья давший мне, он тоже
ждал, чтобы ему подставил я плечо.
И я живу теперь в своем народе
и на земле единственно моей.
И растворилась в пушкинской природе
моя душа среди родных полей.
И пусть меня в Москве совсем забудут:
я счастлив, что в моей лихой судьбе
свершилось это редкостное чудо,—
что я вернулся к самому себе...

Вечерняя песня

...Это кто нагадал мне такое
предзакатное счастье мое? —
Заповедною синей рекою
продвигается к устью житье.
От волос твоих — запах полыни.
Спелым клевером веют уста.
И таинственно, как на латыни,
с них нисходит сама красота...
Я, наверное, скоро уверюсь,
что нельзя быть несчастным, пока
дышат в сердце брусника и вереск,
и щебечет вода родника.
И, наверное, надобно было
жить в песках и в полярном снегу, -
чтобы жребий единственно милый
повстречать на родном берегу.

В душе моей

В моей душе
Как смола ядовитая, тянется
Смута нашего черного дня...
Ах душа моя, вечная странница,
не спеши улетать от меня!

Как полночный измученный пьяница,
рухнул век у своей же двери.
Ах душа моя, вечная странница,
нам бы только дожить до зари.

Заиграет она, забагрянится,
в хлебном поле прогреет ростки.
Ах душа моя, вечная странница,
Мы и хуже знавали деньки...

Что, душа моя, вещая странница,
тяжко в стуже звенеть соловьем? —
Все пройдет... А Россия останется.
Ради этого мы и живем.

*****

Помню, как в морях вешнего тепла,
радуясь и людям, и природе,
«Вишня расцвела! Вишня расцвела!» —
я кричал мальчишкой на восходе.
И лицо свое я купал в росе,
в кипенном цвету вишневом нежась.
И казалось мне, что на свете все
пьют сердцами чистоту и свежесть...
А теперь трава — как в снегу — бела
в лепестках, опавших наземь с вишен.
«Вишня отцвела! Вишня отцвела...» —
чей-то невеселый шепот слышен.
Это грусть моя в поздней тишине
цветом увядающим витает...
Или — я не прав? Может быть, лишь мне
кажется, что вишня отцветает?
По стволам течет сладкая смола.
И шальной, и ломкий, словно хворост,
«Вишня расцвела! Вишня расцвела!» —
вечно слышен чей-то юный голос...