Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


На привале... » Страница 10

Случайная охота

Ночью выпал снег и покрыл белым саваном горы. Тайга, засыпанная сверху пушистыми хлопьями мягкого снега, насупилась, словно надвинула седые брови свои. Весь следующий день небо было ясное, ни облачка. Мороз крепчал и предвещал чудную погоду без ветра, по крайней мере, на неделю или две. По календарю скоро полнолуние. Хорошо бы отправиться на охоту в горы. Пороша славная, следы как отпечатанные. Размышления эти прервал приход постоянного моего спутника по охоте, запасного унтер-офицера Афанасенко. После обычного приветствия и расспросов о житье-бытье разговор перешел на охоту.
— Так что, ваше благородие, я приехал звать вас на охоту. Выпал снежок, слава Богу; пойти бы нам в тайгу. Намедни я был на станции Модоши, там, сказывали ребята, тигра бродит недалече и вышла из кедровника за кабанами. Снег там лежит уже давно, и следы ее совсем свежие; должно быть, старая тигра, потому следы большие, шапкой не закроешь. Да и луна теперь ночью светит, можно устроить засаду.

На подслухе

Не велик зимний день в лесу и ненадолго сквозь стволы столетних пихт и сосен солнышко проглянет. Оно скользнет по красновато-серым стволам деревьев, на минуту озарит синевато-золотистым светом снежные поляны и снова скроется за лесом, уступая место долгой зимней ночи.
Тихо в лесу.
Дремлет он, обросший инеем, засыпанный снегами. Только рано утром и перед закатом где-то в вышине проклекочет старый ворон, да весь день стучит неугомонный пестрый дятел, выдалбливая на сухом дереве, в заранее сделанных им ямках, зерна из сосновых шишек. Обдолбит одну шишку, молодцевато, с каким-то особенным шиком, через голову, выкинет ее из ямки и вновь полетит за другою.
Не богат лес и следами.
На снегу видны только старые, уже затвердевшие, лосиные тропы, да четкие следы белки.
Зимою лес кажется пустым и скучным, точно в нем совсем нет зверей и птиц.
Но ближе к весне лес начинает пробуждаться.

Куница привела

Анвяр БИКМУЛЛИН
В это малоснежное декабрьское утро до позднего завтрака мы с Геком нашли и добыли всего лишь двух белок. Не ахти какая добыча, но иной раз и ее нет. Пора было садиться привалом и доставать из рюкзака термос с домашним чаем. Место оказалось малознакомым, но при мне был компас и уменьшенная фотокопия карты лесов района. Бери, в случае чего, любой первый попавшийся квартальный столб, и сразу станет ясно, где пункт А, из которого вошел в лес, и где пункт Б, куда тебе надо выйти к вечеру на маршрутное сообщение. Не Сибирь-тайга с немереными урманами соболиных глухоманей и промысловыми участками чалдонов где-нибудь на Подкаменной Тунгуске, куда рвался в наивные школьные годы. Иностранцам, да и многим сегодняшним россиянам уж и невдомек, почему в России так радуются первому снегу в начале зимы. После осенней слякоти, растоптанной скотиной грязи на дворе и на улице, ископыченных лошадками проселков меж деревеньками, любо-дорого было пращурам пройтись по хрусткому снежку, не волоча на обувке пуды грязи. От одного этого и то радовалось сердце, что кончилась опостылевшая слякоть. Оседлый землепашец по-своему радовался выпавшему снегу, — не померзнет озимь. Но была еще одна причина радости россиянина первому снегу, уходящая корнями в седые глубины охотничьих времен, когда все мужчины рода-племени были поголовно охотники. С выпадением снега начиналась добыча пушного зверя, игравшего роль денежной валюты, на территории будущей Древней Руси, где еще не слыхали ни прогуннов, ни про хазар, ни про варягов, еще за целое тысячелетие до Аскольдов с Дирами и прочими Рюриками-грабежниками, управляясь своими племенными старейшинами. Сколько ни добывали звероловные племена Восточно-Европейской равнины пушного зверя, все забирали на малых и больших торгах приезжие арабские, готские, византийские, хорезмские и еврейские купцы, знавшие пути-дороги в страны полунощных земель еще с финикийских времен. У одних та территория звалась Гиперборея, у других Великая Парма (лес). Так и значилось на самых древних чертежах тогдашней Ойкумены: Великая Пермь. Великий лес.

Снег, вино и заяц

Пока я не обзавелся семьей, «своей» охотничьей компании у меня не было. Я, честно говоря, как-то и не задумывался над этим. Было хорошее ружье, надежный мотоцикл (на нем я даже в плавни совершал вояжи, почти за двести километров, — там он и умер, наверное, сгнил в конце концов), подаренный мною после приобретения машины местному егерю, были просторы осенних полей и лиманов. Была только Охота! Я предавался ей страстно, без остатка и оглядки на общественное мнение. Если попадались спутники на день-другой — не чурался, не было их — не тяготился нисколько и бродил с ружьем один, запойно, от зари до зари, все три разрешенных дня в неделю.

Северное сияние

Тот год был необычный: в Москве бушевала очередная заваруха или приключился дефолт — точно не помню, но из-за дурацких и судьбоносных для страны подвижек мы чуть было не остались без охоты, а это уже по-настоящему серьезное и скорбное событие в скоротечной человеческой жизни.

Угодья наши по случайной географической прихоти рассек рубеж двух древних северных губерний, но дичь ничего об этом не знала. Следом за ней и мы много раз на дню проникали из архангельских земель в вологодские и обратно. Из прошлой охоты в памяти застряла только эта беготня и еще переполох, случившийся в последнюю ночь. А началось все с вальдшнепов, с кого же еще? Недаром к этим загадочным куликам даже иноземное название-прозвище приклеилось — странное и непонятное.

На засидках

Ехать по хорошей полевой грунтовой дороге после снегопада — особое удовольствие. Машину легко и плавно качает, словно на широких морских волнах, иногда заносит, и тогда слегка замирает сердце, где-то внутри тебя приятным зябким вихорьком пробегают иголочки сладкого страха: с одной стороны дороги — глубокая борозда, проделанная еще осенью блестящим лемехом мощного трактора, отсекающая поле озимых от проселка, с другой — мелькающие совсем близко стволы дубов и акаций густой лесополосы.
Дорогу я знаю хорошо, несколько раз до снега проезжал по ней, поэтому совершенно бессмысленно позволяю себе разогнать машину до семидесяти — на большее моя лихость не способна, трусливое благоразумие одерживает над нею верх и заставляет убрать ногу с педали газа. Да и произвести впечатление своим лихачеством сейчас не на кого, в машине кроме меня только сын, удивить которого можно, только если на полном ходу открыть дверь машины, стать на подножку и, держась правой рукой за руль, выстрелом из ружья с левой сбить летящую ворону. Ему тринадцать лет исполнилось весной, общение со сверстниками и обмен видеопродукцией сделали свое дело. Но зараза охотничьего счастья благодаря многочисленным прививкам все-таки, кажется, прочно загнездилась в его душе, и я неразумно прощаю ему многое. Или, может быть, прощаю разумно? В принципе он ведь не делает ничего, что нельзя понять и простить. Он хороший сын.

Армагедон

Игорь АЛЁХИН
Кажется, в основу очерка со столь категоричным названием должно было быть положено некое неординарное событие, нечто из ряда вон выходящее, может быть, — пророческого толка или даже мистическое. Однако на самом деле ничего подобного не произошло—я просто построил лодку. Вообще-то лодка в моей охотничьей жизни всегда занимала значительное место как часть экипировки, и первое резинотехническое изделие под названием «Омега» появилось у меня как бы не раньше, чем ружье. Прослужила надувашка верой и правдой тринадцать лет, получив за это время единственный прокол тройником вылетевшей из щучьей пасти блесны, и была благополучно продана куму Петру за тридцать рублей при первоначальной стоимости восемьдесят. Помоему, прошедшая «Крым и Рим» «Омега» и сейчас висит у него в гараже в боеспособном состоянии, несмотря на то, что Петр Константинович, обладающий весьма деятельным характером, проделывал с посудиной всевозможные эксплуатационные экзекуции.

Старый знакомый

Стояла теплая августовская ночь. После часовой ходьбы остановился под большой развесистой березой, расчехлил и зарядил ружье, взвел курки. Слева, на расстоянии выстрела, раскинулось горелое болото, справа — довольно просторное озерцо. Их разделяла твердая перемычка, по которой грибники проходили в окружавший низину лес.
Я давненько не заглядывал сюда, потому что все предшествующие заходы на утренние и вечерние зорьки заканчивались ничем — уток не было. Но в память накрепко врезался давний рассказ местного пастуха о стайке кряковых на озере, которую он частенько встречал здесь по утрам.
Чиркнул спичкой — десять минут шестого. Осторожно пошел по перемычке к темневшим впереди кустам, меж которых и решил простоять зорьку. Сделал буквально шагов пять, как со стороны болота возникло большое темное колышащееся пятно. Я замер, не веря глазам своим. Выводок из шести кряковых прошел прямо над головой и мгновенно растворился в тумане. Это случилось так неожиданно, что я даже не вскинул готового к выстрелу ружья. И не огорчился... Радостное возбуждение охватило меня — утки здесь есть, охота должна состояться. Утки пошли к озеру, сейчас облетят его и снова полетят к болоту. Короткий бросок вперед — и я у кустов. Напряженно вглядываюсь в сторону озера. Его не видно, лишь темный глянец воды, поблескивающий у ближайшего берега, подтверждает, что озеро сохранилось: его не иссушило жаркое лето 1999 года.

Заворотень

Всеволод СЫСОЕВ
 
Это был могучий зверь в расцвете сил. Приземистое клинообразное тело его покрывала черная щетина, отросшая на хребте в целую четверть. Нижняя челюсть несла на себе грозное оружие — длинные трехгранные клыки. Соприкасаясь с верхними, загнутыми, как кольца, они затачивались при постоянном трении друг о друга. Их грани были столь остры и крепки, что попадись между ними любой предмет, он распался бы на две части, словно пересеченный клинком. Таких кабанов именуют на Амуре заворотнями. Как и все дикие кабаны, Заворотень, о котором пойдет рассказ, вел летом уединенный образ жизни, явно тяготясь присутствием себе подобных. Его раздражали бестолковые поросята, их возня и шумная игривость. Он предпочитал спокойное одиночество. Насытившись, подолгу нежился в грязевой ванне, затем с наслаждением почесывался о стволы елей и кедров, пачкая бока смолой и жидкой грязью.

Памяти Олега Васильевича Волкова

На Кельтме Северной реке
Давно я не был.
Где пихты — пики вдалеке
Пронзают небо.

Где глухариные тока
На километры
И голых лиственниц бока
Скрутили ветры.

Там в пармах пойменных, сырых
Морошка зреет
И на болотах верховых
Дурманом веет.

Там потайные кедрачи
Найдешь не сразу.
Ну, а нашел — тогда молчи,
Храни от «сглазу».