Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Охотничьи байки » Страница 7

Старый знакомый

Стояла теплая августовская ночь. После часовой ходьбы остановился под большой развесистой березой, расчехлил и зарядил ружье, взвел курки. Слева, на расстоянии выстрела, раскинулось горелое болото, справа — довольно просторное озерцо. Их разделяла твердая перемычка, по которой грибники проходили в окружавший низину лес.
Я давненько не заглядывал сюда, потому что все предшествующие заходы на утренние и вечерние зорьки заканчивались ничем — уток не было. Но в память накрепко врезался давний рассказ местного пастуха о стайке кряковых на озере, которую он частенько встречал здесь по утрам.
Чиркнул спичкой — десять минут шестого. Осторожно пошел по перемычке к темневшим впереди кустам, меж которых и решил простоять зорьку. Сделал буквально шагов пять, как со стороны болота возникло большое темное колышащееся пятно. Я замер, не веря глазам своим. Выводок из шести кряковых прошел прямо над головой и мгновенно растворился в тумане. Это случилось так неожиданно, что я даже не вскинул готового к выстрелу ружья. И не огорчился... Радостное возбуждение охватило меня — утки здесь есть, охота должна состояться. Утки пошли к озеру, сейчас облетят его и снова полетят к болоту. Короткий бросок вперед — и я у кустов. Напряженно вглядываюсь в сторону озера. Его не видно, лишь темный глянец воды, поблескивающий у ближайшего берега, подтверждает, что озеро сохранилось: его не иссушило жаркое лето 1999 года.

Заворотень

Всеволод СЫСОЕВ
 
Это был могучий зверь в расцвете сил. Приземистое клинообразное тело его покрывала черная щетина, отросшая на хребте в целую четверть. Нижняя челюсть несла на себе грозное оружие — длинные трехгранные клыки. Соприкасаясь с верхними, загнутыми, как кольца, они затачивались при постоянном трении друг о друга. Их грани были столь остры и крепки, что попадись между ними любой предмет, он распался бы на две части, словно пересеченный клинком. Таких кабанов именуют на Амуре заворотнями. Как и все дикие кабаны, Заворотень, о котором пойдет рассказ, вел летом уединенный образ жизни, явно тяготясь присутствием себе подобных. Его раздражали бестолковые поросята, их возня и шумная игривость. Он предпочитал спокойное одиночество. Насытившись, подолгу нежился в грязевой ванне, затем с наслаждением почесывался о стволы елей и кедров, пачкая бока смолой и жидкой грязью.

Просто удачный день

Почему-то укоренилось мнение, что в каждом заповеднике полно зверья и, если пересечь его границу, живность будет попадаться на каждом шагу. В какой-то мере это справедливо по отношению к очень небольшому числу заповедников, где высокая плотность зверей в значительной степени создана и поддерживается искусственно. В огромных же северных или сибирских таежных заповедниках можно проходить не один день и не встретить ни разу более или менее крупного зверя или птицу. Разве что белка метнется вверх по стволу ели, заверещит бурундук либо рябчик перепорхнет с ветки на ветку. И это естественно, потому что зверя и птицы в заповеднике столько, сколько должно быть. Даже там, где животных относительно много, их надо еще суметь видеть. Зверь и птица зря не показывают себя человеку.
Как-то в конце июня (это было в Печоро-Илычском заповеднике) пошел я обычным маршрутом на фенологические наблюдения, отметить, что изменилось в природе.

Вагон №666

Убивать время в ожидании поезда можно и так: мои дорожные вещи никому не мешали, но я все равно несколько раз перекладывал их с места на место.
Неприметная деревянная станция стоит на обочине северной магистрали, в том месте, где от нее ответвляется одноколейная дорога на озеро Воже. Дорога лесом да болотами идет по безлюдью на запад, в редких селеньях уже никого, считай, не осталось, но весной и осенью на таежный рейс вдруг собирается столько народу, что на поезд без труда не влезешь.

В чужой монастырь

Ю. КОТЛЯРОВ
Моему Благосклонному Читателю уже кое-что известно о нашей местной знаменитости Косте Гриценко, по прозвищу Костыль. Я как-то представлял и его самого, и имеющуюся у него частную собственность: борзого кобеля Жилина и мотоцикл ИЖ-49. И вот теперь снова рискну обратиться к этой весьма колоритной фигуре с тем, чтобы в более развернутом виде представить вам другие грани этого своеобразного украшения нашего поселка.
Дать однозначную оценку его характеру весьма затруднительно. На первый взгляд он производит впечатление простоватого и немногословного флегматика. Но под этим показным простодушием скрывается хитрый и, я бы сказал, изворотливый тип, обладающий своеобразным чувством юмора.

Первые шаги

Валерий ЯНКОВСКИЙ
Шестеро всадников сгрудились на конце длинного мыса, сбегавшего круто к морю. Отец и две старших сестры — Муза и Виктория, отличные наездницы,— на сивых иноходцах, оставленных в Приморье еще атаманом Семеновым; семнадцатилетний кузен Игорь Шевелев; забайкальский казак из бывшей охраны полуострова Хамин и я. Мне двенадцать лет.
Стояла глубокая осень, все пожелтело, но снег все не выпадал. Недавно миновал год, как семья бежала от большевиков в Корею, бросив созданное еще дедом хозяйство под Владивостоком. Сегодня под предводительством отца наша компания прискакала на охоту в рыбачий поселок Янчен в сорока верстах от порта Сейсин, где беженцы обосновались в первые годы изгнания. Все спешились, слушая наставления Юрия Михайловича.

Охота "по нужде", или неудавшийся квартет-2

Охота обыкновенно делится на три рода: по нужде, по ремеслу и по любви к искусству
Ф. Раевский

«Пламенный привет моему незабвенному подельнику, а по совместительству и свояку! Шлет малявку из оздоровительно-трудовой академии твой кореш Костя кликуха «Костыль».
Минька, я не буду читать тебе тута батанику как ты сдал меня когда мусора застукали нас на шарманке. А ведь я в момент усек что ты редиска раскалился на первой же исповиде когда клоун зашол к тебе с севера. Я не стал тогда бушлатиться а держал мазу и пошол за паравоза тянуть трешник в гостях у хозяина. А ты в натуре фраер крученый давишь клопа на воле. Но не об том базар хоть тебе по совеете и следоваит выписать бубну.
У меня до тебя дело. Ты ведь петришь что моя офиша ни когда не лоснилась, а тут на казенной баланде я и по вовсе зделался мотылем. А с месяц как стал рыгать печонками и теперь лег на крест.
Будь кентом организуй для мине бацылу барсучего балабасу. Базарят что это клевый ништяк что бы аклематься от чахотки. Да не жопься пришли по больше хотябы трехлитровку так как мне еще тута нужно подбить клинья под бугра. А он зато престроит меня придурком что б ништячно дотянуть до конца отсидки.
Жду ответа как соловей лета. Костыль»

Чиктукпак

В конце лета мы выехали охотничьей семьей в степь за стрепетами. Отправились в те же места, где были весной.
Степь стала иной. Зелень выцвела, высохли озера, пожухли, побелели на солнце солончаки, по старым загонам поднялась стеной дикая горчица — читыр, помахивая лупоглазыми желтыми цветами. Вымахала в полчеловека полынь, закудрявились круглые перекати-поле. Ковыли цветут до поздней осени, разбрасывая по степи седоватые пряди с зернами. И теперь, как солоноватое море, они мягко переливались белесыми волнами под солнцем, убегая к голубому подолу неба.

Разрытый вал

Когда подъезжаешь к знакомому месту, где не был по тем или иным причинам какое-то время, хотя бы несколько месяцев, немного щемит сердце и легкая тревога заползает в душу. Думаешь: как оно тут, без меня, стало теперь... Каких-либо изменений не хочется, потому что знаешь — у нас они редко бывают к лучшему. Шумела под осенним ветерком густая тростниковая грива степной балки, давая приют грациозным лисицам, пушистым енотовидным собакам, диким уткам и фазанам,— спалили, обнажив блескучий ручеек воды среди частокола черных горелых стеблей. Словно золотой храм, стояла посадка златокудрых акаций с пеной сухой травы у подножий деревьев — изуродовали бензопилами, по-нашему, по-хамски, повалив только самые толстые стволы, расчленили их и, ломая подлесок и расковыряв, перемешав с землей подстилку из мелких округлых листочков, выволокли и увезли, оставив отрубленные ветви-щупальца с торчащими иглами колючек. Бездумно прокопав канал железной лапой экскаватора, в одночасье уничтожили озеро, в котором красного карася, ставшего теперь редкой рыбой, было — хоть руками лови. Наконец, под девизом «Народ должен прокормить себя сам» отдали тысячи гектаров уникальнейшего метрового чернозема всем желающим под «дачи». И народ этот самый, не будь плох, быстренько застолбил свои наделы, заплел сеткой-рабицей и понастроил кирпичных скворечников для хранения двух тяпок и лопаты (более дорогой инвентарь какой дурак у нас оставит без присмотра), навсегда лишив землю возможности делать то, что ей удавалось лучше всего — рожать белый хлеб, сильную пшеницу...

На дальнем кордоне

Деда Алексея задолго до рассвета разбудил сиплый лай Балетки. В темноте избы тикали ходики. Заиндевевшие, подслеповатые окошки тускло отсвечивали морозными узорами. Отгоняя некрепкий сон, старик прислушался. Глухая от старости дворняга, привязанная к фанерной конуре возле калитки, лаяла азартно, «в осадку». Кого там принесла нелегкая? За долгие годы жизни и службы на лесном кордоне дед Алексей повидал немало и незваных гостей не боялся. Что можно было взять у него, кроме старости? На скрипучее, осевшее от времени крыльцо как был в исподнем, так и вышел и всмотрелся в темноту. Ночь была безветренна и морозна. Луна в белесой пелене облаков тускло освещала двор и силуэты окружавших избу строений. Ближайший лес угадывался темной неподвижной стеной. В сарае еще взволнованно кудахтали куры, но Валетка уже не лаяла. Дед Алексей вернулся в избу, кряхтя, тяжело забрался на печь. Сна — ни в одном глазу. «Пропала ночь»,— тоскливо подумал он. И точно, остаток ночи старик беспокойно проворочался, кляня уже давно ставшие привычными ноющие боли в коленях и пояснице.