Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Охотничьи байки » Страница 5

Не спеши

Сколько хожено-перехожено в горячке юности по сплошным снегам на глухариные тока! В какие снежные капканы попадал, мечтая поскорее добыть мошника. В городе сухо, ветерок вздымает пыль, в поле грязь непролазная, а в лесу снег лежит чуть не сплошняком. Глухариная охота весной не жалует спешки. Покойный Чернов учил так: вот можно будет по "холодной" сторонке улицы пройти по тропке в туфлях, тогда в самый раз за глухарем.
Середина апреля этого года прогрета ранним необычным теплом. Глухарь отыграл немало зорь, успел спариться с глухарками. Убей мошника - без выводков они не останутся. Правы старые охотники, с какой стороны ни прикинь. И в лесу, и в поле проходимо, тепло, погода устоялась сухая, петух вошел в самый азарт. По лесу хоть в ботинках шагай. Самая-самая пора, и охота открылась как по заказу, снег только по овражкам в тени деревьев.
Ночь. Тишина. Яркая полная луна в окружении звезд. Уютный треск костра. Одинокий ночлег в весеннем лесу. Кому как, а мне издавна полюбилось безлюдье глухариных токов. Не надо разговаривать, меньше хруста, не нужно слушать и ждать чужого выстрела. Ты один, и от этого обостренней внимание, чутче душа.
Спешка ни к чему. Пусть глухарь проснется, поскрипит-пощелкает, прослушивая вокруг себя, разыграется, заточит, споет с десяток-другой песен, тогда только можно начинать подход. Что толку прихрустеть к токовищу, когда мошник в дреме и не думает начинать. Он прекрасно засекает и хруст сушняка при ходьбе и место, где остановился охотник. Пока ждет стрелок начала токования, может и кашлянуть, и чихнуть, и все что угодно. Смотря еще какой глухарь. Один будет долго молчать и начнет щелкать поздно, долго не распоется и играть будет с неожиданными остановками, другой может вообще не заиграть, выжидая, когда уйдет двуногий. Давным-давно, еще зеленым юнцом-безбилетником подошел со своей одностволкой к глухариным соснам в 2.30 ночи и проторчал в ожидании до света, ожидая песни. А петух слушал меня: как я переминался, стоя под крайней сосной, как садился-возился, устраиваясь у корней, как носом шмыгал, как спички жег, чтобы посмотреть время, как сопеть начал в дреме. Давно протянул предутренний вальдшнеп, глухарки прилетели, а мошник молчал. Подумав, что он играет в другом месте, я не таясь поднялся засветло и отправился на поиски. Хрустя валежником, уходя через вырубку, прошел шагов полтораста, как неожиданно за спиной заиграл глухарь. Защелкал, будто закапал крупными дробинами на слегка политую маслом чугунную сковородку, зашипел-заточил. Запел.

Торкина сопка

С первым брызнувшим из-за гор лучом апрельского солнца на высокий пень старой вырубки вскакивает бронзово-медный, надутый от сознания собственной значимости красавец петух. Вытягивает шейку с белым воротничком, запрокидывает золотистую голову с синими щечками и красными надбровьями вокруг янтарных глаз. Ставит свечой длинный - в две четверти - острый полосатый хвост и издает победный клич: "Кок-ко-ко-кхх!!!" Весна идет!..
Когда вспугнутый внезапно появившимся автомобилем выводок ярких петухов фазанов и пепельно-бежевых курочек удирает прочь, - это зрелище, от которого нельзя оторвать глаз.
В годы моей юности в Корее и Маньчжурии осенью на снятых пашнях чумизы, кукурузы, соевых бобов такие стаи в несколько десятков голов встречались нередко. Правда, в Корее охота на них разрешалась лишь с 1 ноября, когда молодых и старых уже не различить; когда эта дикая курица вполне созрела, научилась стремительно взлетать и бегать, надежно прятаться в бурьяне и колючем шиповнике, куда не рискует сунуть нос даже очень азартная собака. А горячих гладкошерстных пойнтеров приходилось искусственно защищать от страшных колючек, надевая на уязвимые места сшитые из косульей замши предохранительные изобретения... Ибо без толковой собаки охота на фазана обречена на пустоцвет.
Прежде всего, его очень трудно найти и поднять на крыло. А сбитая не наповал птица, вытянув шею и больше похожая на зверька, убегает так стремительно, что не только охотник, но и не каждая собака способна его нагнать. И не всякая легавая, будь и самых чистых кровей, способна выследить подранка, настичь, поймать и принести хозяину. Особенно если начали поиск не сразу, а привели на след спустя какое-то время.

Шельма

Вечерело... Свет привокзальных фонарей, гудки поездов, полупустой вокзал Новосибирска... В привокзальном парке на скамейке в ожидании поезда сидит отставной полковник. Он возвращается домой из командировки. Рядом с ним на скамейке стоит саквояж, в руках газета, которую он пытается прочесть сквозь огромные линзы очков. На мгновение ему вспоминается домашний уют, жена, которая, конечно же, ждет его и скучает. Они прожили вместе много лет. Детей у них не было, и для того, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество в отсутствие мужа, жена попросила его привезти из Сибири пушистого сибирского котенка.
Полковник, подгоняемый оставшимся часом до отправления поезда, так и не дочитав газету, снял очки и уже почти собрался уходить, как вдруг увидел возле своих ног шевелящийся пушистый комочек. Вспомнив о просьбе жены, он не раздумывая взял его, приняв за котенка, положил в свой саквояж и быстро пошел на привокзальную площадь. В поезде ему захотелось создать более комфортные условия для своей находки. С соседями по купе он поделился радостью и рассказал, что везет своей жене в подарок пушистого сибирского котенка. Каково же было его изумление, когда, надев очки, он увидел, что вместо котенка из саквояжа показался небольшой пухлявый щенок с торчащими треугольными ушками и закрученным на спину хвостиком. Глядя на него, соседи по купе заулыбались, стали ласкать щенка, стараясь побаловать его лакомствами. Дорога домой была веселой, так как щенок не давал скучать никому, скрашивая дорожные будни. Таким необычным путем попал этот сибирский "подарок" в столицу Среднего Урала. По приезде щенку дали кличку Шарик...

Самое страшное

Близилась полночь, костер догорал, лишь отдельные отблески вспышек пламени выхватывали из мрачной тьмы пресыщенные царским варевом и невероятными былями лица друзей детства. Младший из них, которому иже за 60, вдруг почтительно начал: «Сергеич, а у тебя самое страшное случалось?» При этом он чертовски напоминал молодого с картины Перова «Охотники на привале». Молчавший доселе, я задумался и ответил: «Много раз случалось, затруднительно все перечесть. И в каждом случае можно было лишиться жизни, но самое страшное, когда видишь, будто в кошмарном сне, неотвратимо надвигающийся конец и ничего не можешь поделать».
...Случилось это давно, еще в студенческие годы, когда я, хоть и не комсомолец, но опытный охотник и лучший стрелок, был председателем «колхоза» «Красный лапоть»! Профоргом коллектива, состоявшего из трех по-своему выдающихся человек, был профорг первой группы охотоведов Московского пушно-мехового института, набора 1948 года, Боря Латынский, выходец из Вологодской глуши, неплохой охотник и рыболов, но без достаточного опыта стрельбы влет. Комсоргом безоговорочно стал комсорг нашей группы Алеша Свистульцев (хотя вы его не знаете и никогда не увидите, но все же имя и фамилию его изменю) — уроженец Смоленска, мамин сынок, любитель сытно поесть, хоть и невкусно, чрезвычайно ленивый, но благодаря феноменальной памяти — отличник и совершенно стерильный в охоте. В его обязанности, согласно статусу политработника, входили дипломатические усилия на самом высоком уровне по организации выезда «колхоза».

В конце ноября

Люблю гончих, а еще люблю порскать, веселить собаку. Осень не весна, заяц крепко таится. Линяет косой. Гачи, или по-охотничьи штанишки, к осени побелеют, тогда охотники говорят: заяц начал затираться, а когда совсем перелиняет, сделается белехоньким: затерся косой. В такую вот пору дождливой осенью я охотился с англо-русской гончей Забавкой. Породная была выжловочка, вязко и верно гоняла зайцев. Особенно ярко на чернотропе выделялся ее нарядный окрас — по белому фону черные пятна, вся она будто в яблоках. В одном «яблоке» была загадка — белый треугольничек, как родимое пятнышко. Если родится щеночек с таким пятнышком — непременно будет вязким. Забавка обладала этим качеством. Голос у нее двойной. Как побудит зверя, несмолкаемая песня, то грустная, то веселая, бывало, так зальется — душу щемит. Но был один недостаток у Забавки, если подозрит меня на лазу во время гона, бросит зверя, поэтому я обычно таился не хуже зайцалистопадника. А вот однажды оплошал.
Был конец ноября. Мелкий надоедливый дождь моросил вторые сутки как сквозь сито. В лесу от этого звука стоял шорох-шепоток. Земля стала холоднее, и лист на тропе почернел, слежался. Чернотроп в лесу. Самая пора с гончими!

Встреча на болоте

Тихими осенними вечерами, вслушиваясь в звенящую тишину, просиживаю на лабазе в надежде услышать в сумрачном лесу отдаленный хруст ветки под лапой зверя, но мысли нарушают только квохтанье глухарок, устраивающихся на ночлег, да треск крыльев удирающих с поля от ястреба тетеревов. Иногда, уже в сумерках, тявкнет вдалеке прибылой, за ним второй, третий, завизжат по-шакальи еще не окрепшими голосами, почуяв приближение матерой с добычей. По утрам, сбивая с колосьев крупные капли росы, обхожу поля в надежде увидеть свежий ночной след медведя, но попадаются только старые, уже изрядно замытые росой. Так прошел день, другой, неделя. То ли приехал не ко времени, то ли зверь отошел на ягоды, выходов не было.
Сегодня, как договаривались, должен подъехать егерь, подвезти продукты. Я доедал последние консервы и изрядно погрызенный мышами хлеб.
К полудню вначале чуть слышный вдалеке мощный гул двигателя гусеничного трактора всколыхнул застывшую тишину умирающей деревни. С разгона на развороте вывернул пласт земли подокнами избы, клюнул носом и замер.

Успокоение с ружьем в руках

То было в годы моей молодости, отданной боевым кораблям Тихоокеанского флота. Я был здоров, инициативен и энергичен, любил море, морские законы и братство, службу правил исправно, начальством был уважаем и обласкан. Мне прочили блестящую карьеру морского офицера. Но поперек всему этому в конечном итоге, встал голос моих предков, далекий от моря, кораблей и плаваний — этакий зов «сухопутной» природы, ружья и охоты... Об этом — разговор особый. Теперь же поведаю о том, как долго мне удавалось совмещать строгую корабельную службу с охотой по зверю и птице.
С того дня, как заступил я в боевое дежурство, бесновался осенний филиппинский тайфун. Глубокой ночью в каюте, уложив команду спать, я пытался читать еще пахнущую типографской краской книгу избранного Бунина, запоздало открывая для себя невиданно высокое писательское мастерство еще одного русского гения в изгнании, но никак не мог сосредоточиться на прочитанном, потому что бетонная стенка причала тяжело вздрагивала под тысячетонными ударами волн, ветер зло и жалобно завывал в снастях и мачтах, натужно скрипели кранцы, якорь-цепь и швартовые троса, а от ливневых потоков гудела палуба. Но все же смирился и задремал... И уже сквозь полусон услышал торопливые шаги по трапу и голос вахтенного: «Товарищ командир, вас срочно к телефону оперативный дежурный». Через полминуты я получил приказ быть в немедленной готовности к выходу в море. Почувствовав мои сомнения в серьезности этого приказа, оперативный добавил: «Это не учебная тревога, готовьтесь в море посерьезнее, там свирепствует шторм посильнее, чем в бухте. С вами пойдет комбриг, от него и получите конкретное задание».

Первые опыты


А.Чернов
На первую свою охоту по кабану я попал случайно. Один из постоянных спутников отца по их кабаниадам, для которого в машине всегда было забронировано место, однажды психанул, видимо, из-за плохого настроения и отказался от участия, сказав при этом: «Пусть другие лужи охраняют». Столь обидные и несправедливые слова навсегда его вычеркнули из уважаемых отцом кабанятников.
В то время у меня даже не было специальной «охранной» экипировки и приличной фары для световых эффектов. Но, как известно, «с миру по нитке» — начинающему охотнику на амуницию. Самое трудно в нашем средне-азиатском климате было найти теплые вещи для ночной зрячей забастовки. Ватные штаны и валенки я раздобыл у своего дядьки. Тепло верхней части тела не должно было уходить благодаря овчинному полушубку,— у отца их было два. Предполагая, что поездки на охоту по кабану будут теперь для меня более-менее постоянными, приобрел китайский фонарик на три батарейки с увеличенной по сравнению с обычной отражающей свет лампочки поверхностью. Крепление к стволам ружья самое примитивное — в трех местах изолентой. Патроны по рекомендации отца заряжал самостоятельно, используя только пластмассовые гильзы и чуть увеличивая навеску пороха по сравнению с дробовыми.

Браконьер

Эту историю рассказал мне однажды на охоте старый егерь Никон Иванович. Как-то весной он ожидал большое начальство на глухариную охоту. В ту пору егерь получил обход и еще по снегу, в марте, по глухариным «чертежам», нашел токовище, которое оберегал пуще дитя родного для самого главного охотника — Ивана Петровича Ковалева, с которым лично еще не был знаком. По рассказам егерей, Никон знал, что Ковалев — первая величина в области и что он из бывалых охотников. «Знает дело, наших охотницких кровей»,— говорил мне Никон.
В самый разгар охоты случилась беда: повадился ходить на ток какой-то браконьер, и, сколько ни караулил его Никон, поймать не мог. Однажды только и увидел серенькие перышки от глухарки. Однако и Ковалев задерживался.
Весна в том году стояла солнечная и ласковая. Она ворожила охотников очарованием глухариных песен, гулким бормотанием косачей-тетеревов и захватывающей вечерней тягой вальдшнепов.

Староверы

Эти, в массе малограмотные, но очень сплоченные, дисциплинированные люди раньше многих поняли, чем пахнет печально знаменитый «великий перелом» — всеобщее раскулачивание... Старики собрались и порешили: надо тикать за границу. Но как? За здорово живешь переселиться к пограничной реке советская власть, конечно, не разрешит. Давай заявим, что организуем на Уссури энтот самый — как его? — рыболовецкий колхоз!
Постановили, обратились куда следует и быстренько получили «добро». Перебрались из своих еще дедами в I прошлом веке основанных сел на правый берег приграничного притока Амура. Завели большие лодки, сети. Вскоре сельпо и район завалили дешевой рыбой, власть была в восторге. А мудрецы дождались теплой безлунной ночи, погрузили в лодки баб, стариков, детей, подъемный скарб — и айда. Тихо-тихо подгребая, чтобы не застукали пограничники, сносимые течением, до рассвета приткнулись к левому берегу. Как прыгали и тряслись перепуганные райкомовцы, узнав о побеге, а следовательно, и неизбежной каре НКВД, можно себе только представить...