Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Охотничьи байки » Страница 4

Любовь прекрасна для двоих

Сергей КУЧЕРЕНКО
Мы привыкли считать любовь своей привилегией, однако это не совсем верно. Многим животным присущи почти человеческие чувства сильного влечения к избраннику, нередко единственному. Им ведомо ощущение тоски в разлуке, переживания отверженного, ревность, радость близости и обладания.
«Моя» история дружбы волка с крупной восточносибирской лайкой случилась в коренной уссурийской тайге на юго-восточных склонах Сихотэ-Алиня в те уже удалившиеся годы, когда я носился по затаеженным сопкам с легкостью и нестомчивостью пятилетнего изюбра. Я знал ту породистую молодую суку, потому что во время экспедиционных охотустроительных работ ее хозяин — опытный промысловик Андрей Стоценко на два месяца любезно согласился побыть моим проводником, и нам вдвоем довелось вдосталь побродить под таежным пологом и наговориться.
Меня сопровождал совсем еще молодой кобель той же породы, с готовностью учившийся у опытной взрослой подруги «правилам таежного движения» и профессионализму универсального охотника. И потому я не из одного лишь любопытства подолгу за ними наблюдал.
Собаку звали Найдой. Характерными ее особенностями были неуравновешенность в поведении, благоразумная смелость, старательность в работе, разносторонность промысловых интересов... И, разумеется, преданность хозяину.
Она в равной мере охотно шла по следам соболя и медведя, рыси и кабана, притом не упускала возможности облаять белку или «прижать» колонка. Моему же «парню» только и оставалось во всем этом усердно копировать определенно обожаемую им красавицу-подругу, иной раз даже игнорируя мои хозяйские команды.

Айка, Найда и Кутуз

Феликс Штильмарк
Памяти Людмилы Владимировны Ушаковой

Зимовье новое, с просторными сенцами для собак и продуктовых запасов. Срубленная в прошлом году отцом и сыном избушка невелика, но удобна, с небольшим окошком, печуркой, обложенной камнями для пущего тепла, множеством гвоздей возле нее, чтобы сушить одежонку. Полочки по стенам — все путем.
Хозяин зимовья, опытный охотник, доставил меня на своей «Ниве». На иной легковушке можно доехать из ближайшего города только до лесного кордона (это от избушки двенадцать километров, а до города еще за сотню). На «Ниве» же по старой лесовозке легко было бы добраться даже и до зимовья, но года три назад с крутого склона сошла небольшая лавина, завалив дорогу камнями. Теперь до избы приходится таскаться километра полтора «тянигусом» — пологим подъемом вдоль таежного ручья.
Сгрузив из машины рюкзаки, баулы и мешки с продуктами, мы стали перетаскивать их через каменные и древесные завалы. Тропы здесь еще не пробили, идти приходилось наугад по обледенелым каменюкам и перебираясь через разномастные колодины. Слева — скалы, справа — почти рядом — ревет горная река. Не желая поддаваться уже изрядным морозам, она подернулась в уловах свежим льдом, каменистое дно тоже начинало леденеть. На второй таске, отвыкнув от саянских просторов, одурев от всей таежной вольницы, куда так славно вырваться после предыдущих встреч и бурных общений, я поскользнулся на заледенелом камне, булькнул в речку. Почти плыву! Подошедший напарник спокойно помог вылезти, сказал: «То-то, смотрю, собачка ваша мне навстречу кинулась». Отказавшись от костра и сушки, я кое-как добрался до зимовья, грелся там всеми возможными способами, а остатки барахла таскал в одиночку бедняга-хозяин. Он хотел пробыть здесь всего-то два дня — срочные дела звали его обратно, и потеря времени была для него весьма ощутима. Однако ни слова упрека я не услышал. Бывает! На то она и тайга саянская... Весь вечер мы пили и пели, не забывая плеснуть на пол и «хозяину тайги».

Весенняя охота на медведей

В Архангельской губернии практикуется охота на медведей с лабаза на приваду — падаль. Зная любимые места медведей, где они появляются ранней весной, устраивают еще с осени низкий сруб (род избушки) из толстых кряжей в четыре угла, закрытый такими же кряжами и сверху. Кряжи прорубаются как в стенах, так и в крыше, не прикасаясь один к другому около вершка. Нижний ряд врывается в землю. С одной стороны в стене сруба делается небольшое окно, а против одного из углов стены с окном шагах в сорока устраивается на деревьях лабаз. Втащив падаль целиком в сруб, верхние кряжи крепко приколачивают к стенам длинными гвоздями. Лучше всего сруб устраивать около узкой лесной речки или озера, а лабаз — на противоположном берегу, чтобы медведь не ходил близ лабаза и не мог бы замечать следов охотника.
Запах разлагавшейся падали Топтыгин слышит очень далеко и, походив первые дни около сруба, начинает своей лапой доставать из окна падаль. Не довольствуясь вытаскиваемыми на когтях маленькими порциями, медведь иногда пробует подрыться под сруб или же разворочать его, но, при прочной постройке, попытки его остаются тщетными, почему приходится каждую ночь ему лакомиться понемногу.
Заметя посещения к срубу медведя, что узнается по уроненным елочкам, поставленным у окна, охотник в один прекрасный вечер взбирается на лабаз и большею частью убивает медведя, а иногда около одного сруба в разное время и несколько, так как медведи у нас водятся в немалом количестве.
Не успев, как выше сказано, с осени построить сруб, я в конце марта отправил верст за десять на посещаемые места медведями падаль. Возиться с постройкой четырехугольного сруба мне не захотелось, а потому я устроил из кряжей лишь две стены без крыши над прямым углом между стоящими деревьями и, наложив падаль в самый угол сруба, привязал веревкой головку и ноги последней к стоящему в углу дереву. Шагах в сорока от падали мною был построен из привезенных досок на густых елях лабаз с крышей и стенками из еловых ветвей, что делало его незаметным.

Моя дружная лохматая команда

Бывает в наших местах такая многоснежная осень, что некоторые охотники с собаками в тайгу-то зайти не успевают. Ляжет снег «по развилку», и плывут собачки по самые ушки. Какая уж тут охота... Опытным собакам, бывает, и удается немного отработать свой хлеб, но это им стоит таких сил, что путный хозяин, видя, как выматываются «напарники», сам оставляет их «поющими» на привязи у избушки. Обидно охотнику: все планы побоку. А уж каково лаечкам?! Ведь их-то век намного короче нашего. Но бывает и такое, что выпадает удача особо терпеливым. И устанавливается погода. И садится снег. И тогда — только не ленись! А уж для натаскивания молодых, «необстрелянных», это, пожалуй, лучшее время.
Вот в такую пору пришлось мне как-то охотиться в Западном Саяне, по долине одного из притоков Оби. После месяца чисто капканного промысла устоялась-таки погода и появилась возможность попробовать собак в деле.
Моя разношерстная компания состояла из четырех собачек, хотя и разного возраста, но никто из них на соболя не только ни разу не гавкнул, но даже ни разу его не нюхал. Когда-то ведь нужно расширять кругозор.
Ласка, трехлетняя черноносая белая сучонка, гуляла сама по себе, несмотря на свою расчудесную родословную. Планов на нее не строили и взяли по двум причинам: вдруг да проснется голос породы, ведь свежий след соболя по мелкому снегу, бывает, возбуждает даже служебных собак. Да и отрожавшая сука, как правило, становится более мудрой и вязкой. Вторая же причина еще более проста и понятна — это Волчок. Не по возрасту сообразительный четырехмесячный щенок, увязавшийся в тайгу за матерью и имевший сейчас шанс отличиться, чем он и воспользовался.
Третьим соучастником нашего собачьего ансамбля была Умка — в меру умная добродушная толстуха, отличавшаяся особой ловкостью при ловле мышей и умудрявшаяся, в отличие от других собак, не снижать свои жировые показатели даже находясь на голодном пайке и совершая многокилометровые маршруты. Но единственная добыча, которую до этого Умка по-настоящему с азартом облаивала, были шадаки1, за что, конечно, получала прута. Но когда-то ведь должна она повзрослеть...

Предзимье

Вот и предзимье наступило. Оголился лес, и поляны словно раздвинулись. Пасмурно. Облака набухли, опускаются все ниже, грозя то ли мелким осенним дождиком, то ли близким снегом. Кончается осень — жди снегов.
В прозрачных кустах мелькают синицы, тихонечко перекликаются, словно боятся потерять друг друга. Где-то в глубине леса чуть слышно стучит дятел, потрошит еловую шишку в своей кузнице на сухом осиновом суку. Даль просеки теряется в тумане. Бесшумно, плавно и невесомо переходят ее, словно призраки, три лося. Бык, большой рогач, на секунду останавливается и как будто исподлобья смотрит в мою сторону. Весь его вид говорит: ты зачем здесь?
И тишина! Великая тишина осеннего предзимнего леса!
И вдруг эта тишина нарушается новыми звуками. «Аа-та-та-та!! Вот-вот-вот! Ну, собаченьки! Аай-яй-яй! Ну, милые! Аа-та-та-та!!» — это гончатники порскают, набрасывая своих собак. Их пока не слышно, не натекли еще на след и копаются на жировке. Но первым, словно колокол ударил, подает голос выжлец, гончак костромской породы, и тут же выжловка залилась! Какое сопрано!! Помкнули! Взяли след русачка и покатили по нему, отдавая голос, залились! Теперь только остается угадать верный его ход и ждать, ждать того момента, когда неслышно мелькнет на опушке и начнет приближаться к тебе желанная добыча.
Но вот и легкий шорох листвы! Это он! Заяц подкатывается к тебе, будто прикрываясь кустиками и пеньками. Сердце колотится так, словно это не русак, а по крайней мере медведь. Не промазать бы! Негромкий хлопок выстрела, и заяц лежит недалеко от тебя, а ты торопишься к нему, чтобы поднять добычу, и поглаживаешь его, ощущая уходящее тепло влажного меха на спинке твоего законного трофея.
А собачки где-то там поотстали, идут по следу, и стонущие голоса их, сливаясь в дивный дуэт, томят душу. Они словно соединяют тебя с тем давним временем, когда были великие русские псовые охоты по красному зверю, теперь, к сожалению, известные нам только из книг да по кинофильмам (но как искаженно!)

Последний костер

Приехав домой из очередной командировки и не увидев отца, удивленно спросил у матери:
—    Ма! А где папка? Куда это он запропал?
Мать присела к столу и, положив руки на колени, с грустью произнесла:
—    Чего-то, Вовка, с нашим отцом творится непонятное. Болячка какая-то его гложет. Ест плохо, спит плохо — ходит какой-то неприкаянный весь. Помирать собрался. А вчера вдруг ни с того ни с сего в деревню собрался, говорит — поеду, последний раз на реку схожу, попрощаюсь.
Я взглянул на часы, и решение пришло моментально:
—    Ма! Давай разбирай мои сумки да положи мне в рюкзак чего-нибудь — поеду в деревню. Бабулю давно не видел, да и с отца тоску постараюсь согнать. Чего он захандрил?..
Двадцать минут езды на пригородном поезде — и вот я уже, спрыгнув на платформу на станции Ильичев, бодро шагаю по проселочной дороге, закинув за плечи рюкзак. Пройти семь километров для молодого здорового мужика — раз плюнуть, а если и погода отличная, то вообще одно удовольствие.
Начало бабьего лета щедро обсыпало все вокруг таким золотым цветом, что красота природы даже не восхищала, а умиляла. Я сворачивал с дороги на тропинки, сокращая расстояние и обходя деревни огородами. Там кипела работа — народ копал картошку. Сладко пахло дымом от костров, на которых ребятня жгла ботву и пекла картофелины. Это был запах детства, родной и близкий.
Мое появление в доме вызвало радостное удивление.

"Хозяин"

В первых числах сентября я вернулся в поселок Зеленник на берегу Северной Двины после трех недель, проведенных в дальней охотничьей избушке. Впервые я жил в лесу один в обществе лайки Динки. Вековой бор и живописная река Тойма, на берегу которой стояла избушка, охота на рябчиков и глухарей, ловля хариусов на перекатах, изобилие грибов, брусники и клюквы на болотах позволили мне, городскому жителю, оценить скромную красоту северной природы, ощутить себя ее частью, законным сыном на родной земле. Я испытал чувство свободы и веры в свои силы.
Через три-четыре дня меня ждали дела в Москве, но расставаться с привольной охотничьей жизнью не хотелось. Вдобавок я узнал от местных охотников, что в деревне ниже по реке давно пошаливает крупный медведь. Говорили, он настолько осмелел, что часто пугает грибников, а иногда даже подходит к стоящему в стороне телятнику.
Жаль было упустить такую оказию, тем более что наступило полнолуние. И я решил посидеть пару ночей на овсах — покараулить медведя. Местный охотник Валентин Долинин, у которого я остановился, согласился подбросить меня в деревню на моторке.
Через полчаса мы с Валентином уже поднимались от реки к деревне, где, как оказалось, жил его родственник, старый рыбак Евлампий Иванович. Тот сидел, покуривая, на лавочке у дома вместе с женой.
Поздоровались, объяснили, зачем пожаловали. Хозяин пригласил в дом, но я поспешил отказаться, сказав, что хотел бы посидеть на овсах нынешнюю  
вечернюю зорьку. Евлампий Иванович понимающе кивнул, загасил о сапог папироску, поднялся и молча зашагал вдоль реки в сторону леса. Я последовал за ним.

Сержанты, Маугли, мормышки...

Мы летим по солнечной глади лимана на легкой дюралевой «Обянке», легко уклоняясь от набегающих на лодку кустов редкого камыша — моторка при этом плавно кренится то вправо, то влево, совсем не сбавляя хода, и мне, лежащему на самом ее носу, приходится держаться за обрамление ветрового стекла, чтобы не свалиться за борт в прозрачную ноябрьскую воду.
Я знаю, что лодка вместе с нами весит никак не меньше четырехсот килограммов, но для сорокасильного «Ямахи» это пустяк, и мотор с глухим ровным гулом толкает ее дальше и дальше, легко и почти неощутимо прорезая оборудованный острым ножом дейдвудом пятна подводной травы.
В лодке нас трое: я, хозяин «Обянки» Вовка Латыш и его шестнадцатилетний племянник Виталька, помогающий дяде на рыбном промысле. Меня взяли «за компанию», пригласив поблеснить щук, так как сегодня в рыбацком расписании имеется перерыв часа на полтора—два. Это не первая наша совместная поездка, в прошлый раз я поймал сорок восемь щук от полкило до трех, мы их честно разделили, и довесок, пришедшийся на долю моих сотоварищей — в дополнение к основному улову, который они выпутали из своих сеток, — оказался вовсе не лишним.
Я приехал в плавни на охоту и живу в заброшенном колхозном доме, где когда-то хранили овес для лошадей и играли в бильярд, а теперь ночью через пустые проемы слышно, как в окрестных тростниках воют шакалы. Добраться сюда можно только на моторке, что меня вполне устраивает, так как избавляет от чересчур многолюдного общества. Мне хватает Володьки, который поддерживает мою связь с цивилизацией, доставляя из хутора по мере надобности соль для засолки добычи, хлеб, сигареты и... мало ли что еще. Охотничьих дней в неделе три: суббота, воскресенье и понедельник, и в эти дни я пропадаю в плавнях с ружьем, щиплю принесенных с утренних и вечерних зорь уток и гусей, а потом засаливаю их в выстланной полиэтиленовой пленкой яме у стены домика.

Зайцев бояться - в лес не ходить

Петр Иванович Скороходов был человеком немолодым. Небольшого росточка, коренастый, плечистый, он в свои неполные пятьдесят выглядел молодцом. Отслужив положенный срок в армии, Иваныч в солидном чине полковника уволился на заслуженный отдых, съехал из города в деревню и, поселившись в родительском доме, оставшемся ему в наследство, полностью погрузился в сельскую жизнь со всеми ее тяготами и заботами. Видимо, так приустал Иваныч за свои "служивые" годы от "бравой" суеты, что колку дров и топку печи начал считать приятным занятием. Так и зажил Петр Иванович в своей Якушевке подобру-поздорову, наслаждаясь деревенской жизнью. Воскресил он и свою давнюю юношескую страсть к охоте, которой когда-то сильно увлекался, но ввиду суетной армейской службы и офицерской неустроенности подзабросил. Охота - страсть непроходящая. Прикупил себе новенький ИЖ-27 и все остальное, что необходимо для охотничьей утехи, засел за теорию и со временем до "победного" освоил охоту на зайцев и лисиц, на вальдшнепиных тягах и с подсадной на просторных мещерских весенних разливах.
Но настоящей, сокровенной мечтой Петра Ивановича была глухариная охота на току. Считая себя уже состоявшимся охотником, он никогда за всю свою жизнь не слышал токующего глухаря. А как хотелось! Но что делать? Просить местных охотников, чтобы сводили на знакомые тока, было бессмысленно. Это Иваныч хорошо понимал, ведь настоящий охотник-глухарятник ни "в жисть" не поведет чужака на известный ему глухариный ток. Оставалось одно - искать ток самому.
Вот тут-то и стал Петр Иванович припоминать, где ему когда-либо доводилось видеть глухарей: боры у Барских лугов, что за речкой Черной, на "угольницах" Вичихи, на ягодниках в старом горельнике. Рассуждая, Иваныч мыслил: "Если встречал там мошников, не важно когда - весной ли, осенью, - значит, и тока должны там быть. А куда же им деться? Ведь глухарь - птица-то неперелетная". По мартовской распутице исходил-излазил Иваныч по глубокому снегу все предполагаемые места возможных токовищ. Все впустую! Лишь после долгих мучений набрел он на глухариный разгул - чертежи мошниковых гулянок в Вичишинском бору.
"Раз начертил петух - значит, есть здесь ток", - решил Иваныч и стал терпеливо дожидаться апреля, открытия охоты. Даже денег подкопил на глухариную лицензию.

Варнак

Варнак был могучей черной лайкой с белой грудью. Кончики лап тоже были белыми, как будто кто-то случайно пролил на них молоко. Черные глаза почти всегда смотрели угрюмо, и при первом знакомстве с ним все боялись, что он может укусить. Он не позволял себя гладить, и только хозяин Сашка да я могли изредка потрепать Варнака за загривок. Это была универсальная лайка. Уходя в тайгу, можно было не беспокоиться - мясо и пушнина всегда были за ним. Лучше всего он ходил за соболем и белкой, хуже облаивал птицу - глухарей, косачей. Изюбря Варнак мог держать на отстое по нескольку дней. Соболя гнал, пока не загонял на дерево или в колоду, и своим лаем подзывал хозяина. Хуже, когда соболь уходил в каменную россыпь, тогда собака скулила от своего бессилия и ждала хозяина. Взять зверька из россыпи можно только дымокуром или обмётом - специальной сеткой с колокольчиками. Подходил Саня, и начиналась тяжелая работа по установке обмёта, после чего надо было терпеливо ждать звона колокольчиков где-нибудь в стороне, придерживая собаку на поводке. Проходили часы томительного ожидания, прежде чем соболь выходил из своего укрытия в камнях и при попытке уйти запутывался в сетке.
Кроме охотничьих достоинств, Варнак обладал еще талантом собачьего рассказчика и певца. Он мог подойти к тебе и начинал говорить - конечно, по-собачьи, но это был настоящий рассказ: он ворчал, иногда подвывал, коротко взлаивал и как будто рассказывал тебе, что ему снилось, какая была охота, что он видел. Если в момент его рассказа что-то спросить, например: "Варнак, а куда сегодня пойдем?" - он на мгновение переставал говорить, как будто слушал твой вопрос, а затем взлаивал, отвечая. Но больше всего он любил петь. Он подвывал так правильно и музыкально, что его вой можно было назвать пением, пением особым - собачьим, но именно пением.