Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


30 раз по 12

Месяцы бежали за месяцами, охотничьи сезоны сменяли друг друга, приходили в свой срок очередные номера «Охоты и охотничьего хозяйства», в которых как обычно снова к чему-то призывали, начиная от искоренения браконьерства и утечки пушнины на сторону и кончая спорами на научные и собачьи темы. Но не было в тех бесконечных толкованиях ни победителей, ни побежденных. Всяк оставался при своем мнении. И посему, не мудрствуя лукаво, глубинная Россия жила и охотилась как бог на душу положит и «как рука возьмет». «Слушай всех, а делай по-своему»,— учил отец. Полную правду о промысле соболя я узнал из «Живых денег» Андрея Скалона. Есть такие авторы, что уводят самого искушенного, самого недоверчивого собеседника, подчиняют полностью своему обаянию. Читатель живет вместе с Арканей и его случайными собачками Дымкой и Верным на Фартовом ключе как четвертый, как невольный свидетель и нежеланный проверяющий, но Скалой не отпускал мою душу, подобно следователю, до конца повествования и бросил, как Арканя Верного, где-то на самом интересном: додумывай, мол, сам. Вот и ответ в «живых деньгах» на призывы прекратить утечку пушнины налево. Тот «дядя» за тридцать Арканиных соболей отвалит сразу полновесными денежками, не то что промхоз с шельмоватыми приемщиками с оценками, переоценками и квитанциями вместо заработанных потом и кровью рублей. Пусть Арканя хват-парень, пусть рвач, но он искренен, честен с собой и окружающими, не плакатничает, как армейский замполит, говорит, думает и делает одно, а не как номенклатурный оборотень-чиновник с партбилетом в кармане: говорит одно, думает другое, делает третье, подразумевает, по-иезуитски, четвертое. (Может, из-за этого и сошла держава с рельсов?) Чего греха таить, знатнейшие из знатнейших, передовики таежного промысла, депутаты съездов и то время от времени попадались «на утечке» пушнины в сторону левизны. В этом и крылась тайная подоплека жизни — в чемоданчике с двойным дном.
Пятый номер 1973 года порадовал «Тульской кралей» В. Веневитинова, и, загоревшись мечтой научиться стрелять, как старый Олимпыч, я пережег много пороху. Увы, для этого нужно было то, что зовется «даром свыше», «талантом от Бога». У меня его просто не было, и, поняв это, я уже до нынешних дней скромно молчу и не встреваю в разговоры хороших стрелков. Случаются порой и у меня красивые выстрелы, но их я склонен считать случайностью, а не закономерностью стрелковой практики.
Одиннадцатый пришел, когда я, обмундированный во все солдатское, топал по армейскому плацу, находясь в карантине учебного батальона войск связи. Только через два года после возвращения домой брат сказал мне, что, получив тот номер, мать сильно плакала: «Как привет с того света, понимаешь? Тебя нет, а журналы идут». На 1974 год я подписался сам под призывом, и, пока долбил морзянку, томился в нарядах, мерз в караулах и трясся в воинских эшелонах на тысячеверстных просторах Союза, номера журнала шли и шли на родной адрес. В части совершенно случайно узнал о существовании журнала военных охотников и даже несколько номеров просмотрел у знакомого почтальона, когда стал числиться в «дедах», но он не тронул моей души. На 1975 год я обязал подписаться брата и донимал его в каждом письме, пока он не прислал мне в часть квитанцию о подписке. Два года армейской службы не прервали регулярного получения журнала «Охота и охотничье хозяйство».
 В ноябре 75-го на самые праздники я вернулся домой, где меня ждали любимые книги, ружья и стопка нечитанных журналов за два года. Невесты, обещавшей ждать солдата, у меня не было, да я об этом особо не страдал, а вот то, что брат смог достать по великому блату лимитированные подписки на «Охота и охотничье хозяйство» в 1975 и 1976 годах, тронуло до глубины души. Благодаря ему я открыл для себя самобытного писателя и охотника С. Лобачева. Бог дал ему три энергии, сделав вначале хирургом, затем охотоведом, а в конце жизни литератором. Той охотничьей лобачевской России начала и середины XX века уже нет и, похоже, не будет, а сентябрь 77-го поставил точку в моей холостяцкой вольности. Судьба нашла меня в самый неожиданный момент, одарив счастливой лотереей. Но в отличие от Валерьяна Правдухина, упустившего свою Настю и даже не пытавшегося ее удержать в «Осенних высыпках» девятого номера за 1977 год, я со своей Ларочкой уже не расстался и, как матушка ни была против моей русской любви, пошел наперекор ее воле.
Помню, приехали мы с Володей Лобановым с Селитьбенского болота мокрые, мерзлые и совершенно пустые, несмотря на 27 сентября и самый пролет северной утки. Переоделись во все сухое, поставив мотоцикл в гараж, согрелись стопочкой и поздним вечером, услышав грустную мелодию «Шербургских зонтиков» в городском парке, решили зайти на танцплощадку. Я увидел ее сразу, едва миновав контролершу. В густой, как у Анжелы Дэвис, шапке естественных кудрей, с каким-то шалым призывом в глазах. Мы учились с ней когда-то в одной школе, только она была на два класса младше; я знал ее старших братьев, дом, где они жили, в пяти минутах ходьбы от нас, но не обращал особенного внимания на девчонку-подростка; а тут меня будто дуплетом в упор встретили ее повзрослевшие глаза. Володя, как опытный загонщик в окладе, занялся подружкой, ну а я токовал перед своей будущей невестой. Танец. Другой. Дамский вальс. Я не выпускал ее из рук, задыхаясь от тонкого аромата незнакомых духов, круживших голову, наслаждался дождевым шуршанием болоньей курточки и, пока шел до ее калитки, не мог наговориться с ней.
Эта осень понесла ощутимые потери, лишившись моего былого внимания, если судить с человеческой точки зрения. Разумеется, ей было ни холодно ни жарко от этого, но в моей душе одна половинка бешено ревновала другую. Я рвался на две части, подобно перерезанному лопатой выползку. Хотелось и на охоту и к невесте, с которой мы уже заполнили загсовские бланки. Кроме того, были еще работа и приятели-охотники. Прослышав «по секрету», что Бикмуллин скоро «окольцуется», они смотрели сквозь пальцы на мои пропуски утренних или вечерних зорь. А однажды, 6 ноября, перед самым Октябрьским юбилеем, мы с Ларисой, еще совершенно молодые и неженатые, ушли в леса моей юности, держа путь-дорогу к другу охотнику деду Максиму, доживавшему свой охотничий век на пенсии в глухой лесной деревне в стороне от проезжих большаков.
Ружье. Патронташ. Рюкзак. Все почти как всегда, но только я шел теперь не один, а с очаровательной спутницей, и не моя вина, что весна нашей любви пришлась на позднюю-позднюю заброшенную всеми захолустную осень или, вернее, предзимок.
Вел ее по самым дорогим и памятным охотничьим местам: где глухарь по весне играет, где тетерева токуют, где вальдшнеп тянет, где грибы белые летом собирал, где уток по осени стрелял. Рассказывал румяной от ходьбы невесте о своих удачных и неудачных охотах под мягкое хрумканье снежка под нашими ногами, и все зайцы и лисы слышали нас за километр. Попались кабаньи порой, и на всякий случай, сгустив краски, я показал ей, на каком дубке лучше всего спасаться при опасности.
У болотца развели костер, согрели консервы, попили чаю. Отдохнув, продолжили путь. Взяв больше обычного влево в новых порубках, я незаметно сбился с направления. День был серенький, и, не показывая тревоги, я торил след уже не лесом, а первой попавшей лесной дорогой с замерзшим льдом припорошенных снежком луж. На одной такой ледышке мы еще в шутку расписались и, расцеловавшись, пошли дальше, счастливые от того, что молоды, что нашли и поняли друг друга, что впереди еще целая жизнь, что к вечеру будем в тепле, у русской печи, сидеть на сундуке у накрытого стола под добродушное ворчание Демьяновны: «Обманешь, нечистый дух! Ведь обманешь девку. Разве мать даст тебе жениться на русской?»
Как молоды мы были! И как радостно смотрели на все! Даже надвигавшиеся сумерки короткого ноябрьского дня не заботили плутнувших путников. Давно смолкла вдалеке чья-то гончая. Низко-низко над нами пролетел зимняк, и я уже начал обеспокоенно присматривать, где побольше валежника, думая, в крайности, ночевать у костра. Попался поперек пути какой-то овраг, куда нырнула дорога-коридор с песчаными обрывами, перевитыми корнями деревьев. В таких уголках леса, даже в солнечный летний полдень, душе было немного зябко. Зарядив тулку тройкой, начал спускаться в мрачное дупло глубокого оврага уже в нешуточной тревоге. Притихшая невеста, видимо, догадавшись, что идем наобум, шла в двух шагах сзади.
Но судьбе было угодно специально закружить нас и привести сюда, чтобы порадовать скромным даром предзимнего леса и поддержать в глазах будущей жены авторитет охотника-добытчика.
Рябчик, клевавший камешки, залопотав крылышками, точно мотором движка, поднялся с песчаного обрыва дороги и сел в кроне старой сосны. Оставив рюкзак Ларисе, я вооружил ее охотничьим ножом и, наказав сидеть смирно, взвел тугие курки еще не расстрелянной тулки и начал подход, нисколько не надеясь на удачу. Но лесной петушок, вырвавшись из сплетения сучьев, попал под заряд дроби и упал, сбитый тройкой, на мерзлый песок.
Подобрав рябчика и преподнеся его милой спутнице, я с удивлением заметил, что место странно знакомо. Вгляделся. Признал. Да я же был здесь десятки раз! Просто вышли сюда из «Зазеркалья», не оттуда. Вон и дуб разинский раскинул мощные сучья. Выбравшись из оврага той же дорогой, тяжело поползшей вверх, увидели на другой стороне просвет недалекого кармана поля, вклинившегося в лес, затем жердяную изгородь брошенного дедова кордона и мерцавшие в вечереющей дали огни Безобразовки.
Первый номер «Охоты и охотничьего хозяйства» за 1978 год пришел накануне нашей свадьбы, в день приданого. Подружки заломили за него большой выкуп. По обычаю я долго рядился и торговался, но, когда понял, что они не намерены уступать, зашел в дом и развернул свежий номер журнала. Сразу отметил акварели Алексея Никаноровича Комарова. Толковой была и статья таксидермиста М. Заславского «Шкурка птицы, снятая с чучела». В ней было разложено все по полочкам и казалось предельно ясным. Но мои трофеи, когда я пробовал их препарировать, пачкались кровью, резались и рвались. Не хватало терпения и усидчивости, чтобы освоить это кропотливое и непростое искусство. Это не на гармошке-баяне играть. Сложная наука. Позже, когда судьба свела меня со знаменитым в наших краях чучельщиком Филиппычем, дядей Саней Доронкиным, я много вечеров проводил у него дома, наблюдая за его работой и помогая порой в мелочах, но все равно из меня ничего путного в этом плане не получилось. Лишь Саня Шмотов, ходивший к Филиппычу, как и я, зиму и лето со своими трофеями, смог перенять непростое ремесло таксидермиста-художника, и мы сейчас по праву называем его наследником традиций покойного дяди Сани Доронкина. Тот же почерк, тот же стиль, тот же вкус, та же естественность и непринужденность птицы и зверя, смотрящих живей живого со стен шмотовской квартиры. «Александр Второй»,— называю я его в шутку при встрече, Александром Первым в Кузнецке был Филиппыч...
Промерзшие на морозе девчонки сами забарабанили в дверь: «Открывай! Совесть калмыцкая! Давай половину и показывай куда что таскать!» Вот те на! Я и про приданое забыл и про свадьбу, пока журнал просматривал.
А время летело, и месяцы мелькали за месяцами, будто листки отрывного календаря. Пятый номер запомнился «Окаянным автографом» Олега Кирилловича Гусева. Петроглифы Байкала дополнили мое собрание наскальных рисованных рассказов о жизни древних племен. Седьмой просто сразил видом подарочного оружия в статье В. Захарова «Над чем работают тульские оружейники». Столько перегруженности декором, что поневоле вспомнишь переиначенную истину: кашу маслом тоже можно испортить. Ясно, что с таким ружьем в болото не полезешь, ему место в Оружейной палате Кремля. Мне уже тогда было понятно, что, изготавливая сувенирные и подарочные ружья для космонавтов, членов правительства и зарубежных хоннекеров, наши оружейники затмевали варварской роскошью отделки и всечкой драгметаллов все вестли, ричардсы, перде и голланды Запада. Пускали пыль в глаза, тогда как серийное производство желало много лучшего.
«Петля» С. Кучеренко в восьмом номере журнала заставила задуматься о смысле жизни. И как жаль, что Никита-браконьер осознал это поздно. В тайгу он больше не ходок. На одной ноге не раскачаешься. Это не тот случай. Автор «Петли» в отличие от автора «Живых денег» более суров и бес-пощаден со своим героем, и хотелось бы, чтобы журнал дошел хотя бы до десятой части таежных браконьеров как серьезное предупреждение и наглядный урок. А еще восьмой запомнился рождением дочери. Было как-то чудно: вроде все еще мальчишка, с книжками, журналами, собаками и ружьями (женитьба и вовсе как понарошку прошла — попили, погуляли), а тут уж и коляска, и пеленки, и орущий живой комочек. Чеши в затылке, папаня, — то ли на охоту ехать, то ли по дому жене помочь.
1978 год знаменит еще тем, что «Круглый стол» журнала в течение ряда номеров решал проблему волка, его возросшей численности. У ведущих охотоведов той поры были свои взгляды, отличавшиеся один от другого диаметральной противоположностью суждений. А мы с другом Саней, видя брошенные деревеньки и одинокие догнивающие сторожки в нашем районе, понимали по-своему происходящие процессы дальнейшего разваливания сельского хозяйства, обезлюдивания глубинки и увеличения численности волчьего племени. Были деревеньки, был народ, а среди него и охотники, была для волков и постоянная угроза. Не стало деревенек, лесников и караулок, охотников с капканами «в буферной зоне» — ушел прочь и фактор сдерживания. А волчьи команды охотников из областных и районных центров своими набегами-наскоками не могли сдержать рост поголовья хищников. Деревенька и волк, если проводить историческую аналогию, являлись по существу пограничной кордонной линией, где не было ни постоянной войны, ни постоянного мира. Вроде как в толстовских «Казаках», соседствующих по Тереку с горцами. Сегодня чеченцы у наших стада угнали, завтра наши Лу-кашки богатый «пешкеш», сорванный с той стороны реки, дуванят, пропивают. Так и волк с каким-нибудь глухим Конным обозом, Журчалкой или Полянкой из нескольких дворов соседствовал, кордонничал. То волки овец утащили и корову порезали, то охотники логово разорили. То одинокого возницу или путника заставили поседеть от страха, то, смотришь, волчья шкура пялится в холодных сенях, а ободранную тушу клюют в овражке вороны и сороки. Стали селить по хрущевскому плану в укрупненные колхозы люд сельской глубинки — рухнула кордонная пограничная линия, и территория освоилась волком.
И еще сентябрь 78-го обрушился невосполнимой утратой. Умер Николай Павлович Смирнов, автор «Золотого плеса», «Вальдшнепов», «Косачей», «Крякуш». Ушел туда, где его ждали в «вечной стране охоты» у негаснущего костра старинные друзья-охотники: Силыч, Правдухин, дядья-гончатники Виктор и Гавриил и многие другие, с кем делил охотничьи ночлеги и веселые полевания.
1979 год запомнился долгой ходьбой к инспектору разрешительной системы Александру Павловичу Брычкову и долгожданной покупкой вертикалкиТОЗ-34 двенадцатого калибра. Волчатник Пластинин, случившийся при купле ружья в магазине, сказал: «Ну, теперь этого ружья тебе хватит до седых волос». А через несколько дней друг, эксперт по легавым, Юрий Михайлович Михеев, осчастливил меня двадцатью пятью новенькими пластмассовыми гильзами, которые в Кузнецке днем с огнем было не достать. Те охотники, кого он одаривал двумя-тремя такими патронами в пластмассе, носили их в патронташах для шику, как золотую коронку во рту, а Целикин тот вообще возил парочку с заячьей дробью как талисман на приборной доске своего старенького «Москвича».
Далекие, милые охотничьи годы! Заповедник моей души! Старое доброе время. Так уж устроен человек, что без ностальгии не может никак: прошлое ему всегда милей, вино слаще, женщины краше, и счастлив он был там в нем, только по недомыслию не понимал, не ценил. А охотник тем более искренне считает: дичи было больше в прошлом, а самые красивые выстрелы и добычливые охоты случались тогда. Что же говорить обо мне, недостойном, жившем без забот и хлопот за родительской спиной в юные годы и не остепененном даже семейной жизнью? Я не задумывался о всемогущем Хроносе, перед которым бессильно даже Солнце, отсчитывавшем убывающие десятилетия второй половины XX столетия. Не думал вовсе о том, что когда-то мир подойдет к порогу третьего тысячелетия от Рождества Христова и что по неумолимым законам истории даже грани веков несут человечеству политические и природные катаклизмы, разрушая царства-государства, унося в небытие целые народы, насылая на род человеческий глад и мор, вражеские полчища, наводнения, засухи, земляной трус, этнические междоусобицы и всевозможные экономические кризисы, о чем было не раз поведано в трудах древних мудрецов-сочинителей.
Были живы отец, бабушка, дядья и тетки, родители друзей и товарищей, любимые учителя, знакомые охотники. Даже враги и ненавистники, которые есть и должны быть у каждого сущего на этом свете, ели, пили и веселились в то беззаветное для меня время. Было здоровье. Стояла в обманчивом пышном великолепии огромная держава от Балтики до Тихого океана, и тогдашний русский рубль мог купить почти два американских доллара. Пачка заводских патронов (10 шт.) стоила рупь пятнадцать, кило дроби — девяносто копеек, банка «Сокола» — рубль с двугривенным, а рядовая тулка сорок три с половиной рубля. Для всех была работа, везде требовались рабочие руки, и даже в доме последнего пропойцы знали: завтра, при самом худшем раскладе, на столе всегда будет хлеб.
Каждый выходной я пропадал на охоте, принося домой то лисицу, то зайца, то тетерева. Сшил белый маскировочный костюм, вещмешок, обшил приклад вертикалки белой фланелью, сделал из белой кожи погонный ремень и порой скрадывал мышкующих или спящих лисиц чуть не в упор. Малютка дочь, сидя на руках Ларисы, тянулась к пушистому лисьему хвосту и лепетала по-своему: «Ав, авка»,— что на ее языке означало собачку. А журналы шли и шли каждый месяц, радуя рассказами Астафьева, Казанского, Лобачева, Перегудова, Пермитина, Смирнова, Чернышева и братьев Ливеровских. Каждый номер журнала пропускался сквозь мысли, душу, сердце, как черноземный гумус червяком сквозь самого себя.
Один писатель где-то в Европах решил написать книгу про какого-то короля и всю жизнь рылся в архивах, читая и собирая выписки из хроник. Когда накопился целый сундук бумаг, он сжег их все, сказав: «Ну, теперь можно садиться писать. Что нужно — память удержала в своих ячейках, что нет —отсеяла». Хорошие рисунки, фотографии, рассказы и советы сами оставались в памяти, остальное отсеивалось отработанной на вашгерде породой или отбрасывалось прочь сгоревшим угольным шлаком из топки. Некоторые особо заумные и нудные статьи входили в голову после второго или третьего чтения, но я все же добросовестно старался понять того или иного автора: что же он хотел сказать читателю. А пока разбирался, минул еще один год, и наступил 80-й, запомнившийся «Старым ружьем» В. Янковского. Об этом дальневосточном писателе, думаю, стоит сказать особо. Это талант и человек класса Арсеньева, Байкова, Сысоева, Кучеренко. Потомок «Четырехглазого» выступает и как блестящий этнограф, географ, зоолог — это в дополнение к увлекательно написанным рассказам о стычках с хунхузами, охоте на опасных зверей, в первую очередь владыку уссурийской тайги тигра. Это же наш русский и романист, ничем не уступающий Джиму Корбетту, Джону Хантеру, полковнику Паттерсону, Орасио Кирого, Тахавар Али Хану. Собрать бы как-нибудь хороший сборник рассказов Валерия Янковского, привлечь мировых иллюстраторов-анималистов и отпечатать на дорогой мелованной бумаге где-нибудь у финнов или шведов. Получился бы всемирный бестселлер, который не залежится в книжных магазинах, заваленных по уши порнушкой и бандитскими детективами. Куда там до него «Эммануэлям», «Девственницам», «Поцелуям смерти» и «Запискам дрянной девчонки».
Позднеснежный декабрь 80-го отметился в памяти смертью моей ирлашки Майки, а вальдшнепов и дупелей с бекасами с ней в свое время было постреляно немало. Живали мы с Майкой одниодинешеньки неделями на Селитьбенском болоте, где у нас была уютная нора-пещера в соломенном омете.
Теща пробовала урезонивать непутевого зятька-охотника, пропадающего неделями в лесах и болотах, талдыча о быстролетном времени, супружеском долге и душевном тепле и ласке, которые, как она полагала, я недодавал любимой младшей дочери, променяв ее на «вшивых уток». Но я раз и навсегда поставил точку в этой дискуссии, заявив: «Без жены я проживу — без охоты нет!» Дай какой дефицит любви и нежности я жене недодавал, если в
82-м у нас родился сын Ринат? Непонятно! Все шло своим чередом: супружество супружеством, а охота охотой. К тому времени у меня была западносибирская лайка, кобель Гек, остяцких кровей, и я пропадал с ней сутками на беличьих и куньих следах, начав понимать Арканю из «Живых денег» не только когда читал в домашнем уюте на диване, но и когда ночевал возле нодьи при северном ветре и морозе под тридцать. Отец и забайкалец Козулин, живший в нашем городе, объясняли мне, что континентальный сухой бурятский мороз при —40 переносится легче, чем наша более влажная поволжская зима.
Насколько первая половина 1982 года была радостной — появлением сына, настолько, и даже больше, вторая оказалась для меня черной, как печная сажа.
В августе меня вместе с мотоциклом сбил «Жигуленок» с каким-то майором из грузинского города Ахалкалаки. Почти у места охоты на Колбасном болоте. Оставалось только свернуть с автотрассы Москва—Самара на повороте и проехать с километр до коровьего стойла по кочкастой луговине. Напарнику Сереге, сидевшему сзади, сломало левую ногу и всмятку изуродовало всю левую сторону. Приехавшие гаишники поверили водителю-«жигулятнику» (не горел левый повороник), отобрали права и признали меня виновным в дорожном происшествии. Только они не могли взять в толк, почему у меня цела левая нога? При таких столкновениях, если смят бензобак, обычно дробит или отрывает ногу в коленке.
Когда гаишники уехали, Серегу увезли в больницу, а меня после экспертиз отбуксировали домой, я взял у соседа аккумулятор, подсоединил к клеммам изувеченного мотоцикла, включил левый поворотник с чудом уцелевшей лампочкой — и он замигал невинно и безмятежно, как бы показывая злополучный поворот, но доказывать свою невиновность, увы, уже было поздно. Тому майору «ложь пошла во спасение».
С горя в тот же день я уехал с Петрухой Рыжовым на утиную охоту на озеро, но судьба, до сих пор благоволившая ко мне, упорно не желала, чтобы я охотился нынешним днем... Я перевернулся на своей надувашке, чуть не утопил любимую вертикалку, намочил вдрызг все охотничьи документы и милицейское разрешение на ружья, утопил патронташ с патронами, термос с чаем, но и этого судьбе показалось мало, чтобы добить меня окончательно. Пока я «ратоборствовал» с тем майором и гаишником, дышал в трубочку, тонул на озере и сушился у костра, а приехав ночью, «отмачивал» душу водкой в компании Рыжова, умер давно болевший старший товарищ по былым охотам, дядя Володя Максимов. Рак пищевода. Эх Макса! Макса! Золотые руки и святая душа! Этого я уже не мог перенести. Все, что сдерживалось в душе невидимой плотиной, хлынуло наружу. Меня корежило и било в рыданиях, катало по полу, как в падучей. Лишь под утро меня отлили водой, переодели в сухое, и я поковылял на ушибленной пятке глянуть на мертвого Максу, иссохшего до неузнаваемости. Сказать, что я ткнулся в его холодные мертвые руки, умевшие все в покинутой жизни, и снова забился в слезах,— значит ничего не сказать. Меня увели силой, отпоили водкой, затем затащили в ближайшую поликлинику, где мне всобачили здоровенный шприц с успокаивающим, и я еще нашел в себе силы хромать к Сереге в больницу.
Под вечер, плюнув на отобранные права, милицейские протоколы и печальную необходимость изыскивать деньги на замену крыла проклятого «Жигуленка», уехал с другом Саней на вечернюю зорьку на то же самое Колбасное болото. Отыгрался за все сразу, расстреляв весь бурский пояс патронов и взяв на своем любимом плесе пятерых крякашей, а когда приехал ночью с охоты, на столе лежал 8-й номер «Охоты и охотничьего хозяйства», где на одной из страниц была помещена фотография мемориальной доски на доме, где прошли детские годы Николая Павловича Смирнова.
Назавтра затаскивал в кладбищенскую церковь гроб с дядей Володей, слушал отпевание и работал лопатой, закидывая могилу землей. «Прощай, Макса! Земля тебе пухом! Ты хорошо ко мне относился и мне не в чем тебя упрекнуть».
  Десятого ноября 1982 года умер Брежнев. Я узнал об этом из полушепота двух старух, выйдя из нотариальной конторы, где мы с родней узаконивали купленный мной домишко на Дмитровой улице. Все были в растерянности: как повернет дальше? Но я был искренне убежден, что незаменимых нет. Умирали цари, князья, императоры, предсовнаркомы и генсеки, а Россия жила своей жизнью, зная и помня: свято место не бывает пусто.
Хлопоты с домом немного отвлекли меня от мрачных августовских воспоминаний, и даже в один из дней, когда пришел ноябрьский номер «Охоты», показалось, будто жизнь поворачивается ко мне ласковой стороной. Но не тут-то было! 27 ноября умер отец. Сердце! Мгновенно. Ушел на работу живым, а привезли через сутки из морга мертвым. Обновил родитель купленный дом, век бы не было этой покупки! И теперь, листая переплет 1982 года и доходя до 11-го номера с молодым лосем належке, я холодею душой, замираю сердцем. Журнал, конечно, тут ни при чем, принесли-то его еще при живом отце. Просто это печальная веха времени в моей памяти, и, читая Сетона-Томпсона о его охоте на лося и оленей, я не забываю мертвого отца на обитом цинком столе в морге, хищные безжалостные лезвия скальпелей и топориков, красноватую воду, стекавшую в зарешеченный слив канализации, белый коленкор и древнюю тоску погребальной мусульманской молитвы в голосе муллы. Умярагая!
Перед новым 1983 годом жизнь еще раз дала мне чувствительный тумак. Умер друг-охотник дед Максим из Безобразовки, и номер двенадцатый вслед за одиннадцатым стал очередной траурной вехой в моей памяти. Я как раз читал статью кандидата географических наук Д. Орешина «Охотники каменного века» с рисунком из пещеры Лос Кабальос, когда пришел друг Саня сказать, что старый охотник и лесник «ушел в леса вечной охоты». И снова тонкий воск церковных свечей, язычки пламени, ладан, голоса певчих и глухой стук комьев земли о крышку.
Каждый годовой комплект «Охоты и охотничьего хозяйства», каждый отдельный номер — это большая или маленькая затесь на тропе моей охотничьей жизни и всего остального бытия. Каждое мало-мальское событие, касающееся меня, имело привязку к очередному номеру полученного журнала. Я боюсь наскучить читателю перечислением годов, но все переплеты за тридцать лет, начиная с 1967-го, стоят в одном строю. В одну скучнейшую зиму, долгими будничными вечерами я незаметно и не спеша «одел» все годовые комплекты в парчовые и ледериновые переплеты. Парчу, уговорив жену, нарезал из ее свадебного платья, и теперь всякий непосвященный, видя блеск и перелив корешков, застывает в восхищении:
—    Вот это книги! Подписка? Ну, блин, как библиотека Ивана Грозного!
—    Самоделка. Годовые комплекты «Охоты», а библиотеку Грозного до сих пор не нашли. Пропала в смутное время. Выдающийся пещеровед-кладоискатель, знаток подземелий Кремля Игнатий Стеллецкий, всю жизнь посвятивший поискам утраченной библиотеки, умер в 1949 году, так и не найдя знаменитой книжарни. Но он оставил очень верные наметки, и, как знать, может, когда-нибудь найдутся книги Грозного...
—    Не может быть, чтоб самодельные переплеты, — не слушают продолжения рассказа мои посетители и, вытащив наугад первый попавшийся том, удостоверяются, что все именно так.
—    ГляДи-ка! Верно. Так тебе цех можно открывать и деньгу зашибать. И куда столько книг? Неужто все прочитал?
—    Все и не по разу, и еще десять раз по столько библиотечных. Да библиотеки друзей и знакомых, да еще те редкие, двухсотлетней и трехсотлетней давности, что приносят в реставрацию из церкви и частных собраний.
—    Слушай, а тебе не хочется про книги написать?
—    Хочется! Только времени мало остается, боюсь не успеть.
А мозги, пока я провожаю очередного «экскурсанта», выдают «на гора» давнее, имеющее отношение к моей личной библиотеке.
Помню в детстве, когда мама посылала нас с братом стричься в парикмахерскую, мы частенько видели в кресле контуженого фронтовика Ивана Алексеевича. То ли командир был, то ли политрук в войну. Уж очень он был подкован по политчасти. Все коммунизма ждал человек и, похлопывая ребятню по плечу, говаривал: «Ну, сынки! Вам жить при коммунизме! Денег не надо будет. Чего хочешь вдоволь».
Соблазнительно озорные телки-парикмахерши терлись об него коленями, бедрами, грудью, ласкаясь словно кошки, а сами незаметно пудрили и помадили блаженствующего Ивана Алексеевича, не расстававшегося со своей командирской планшеткой даже в парикмахерском кресле. Едва он уходил, накрашенный и намакияженный, в соседнюю столовую обедать, они ржали, как табун кобылиц, роняя ножницы и разбивая флаконы с одеколоном. Денег с Ивана Алексеевича за его фанатическое ожидание коммунизма не брали нигде: ни в автобусе, ни в столовой, ни в бане, ни в кино, ни в парикмахерской.
—    Блаженный! — и этим все было сказано.
Когда блаженного хоронили за казенный счет, в каморке, где он ютился, ничего, кроме гор газет и журналов, на которых он спал, да вытертой без погон шинели, засаленной фуражки, стоптанных хромачей и полевой сумки-планшетки, не было. Всю макулатуру вывезли на самосвале.
Жена, видя растущую библиотеку, когда всерьез, когда в шутку, зовет меня Иван Лексеичем:
—    Зачем тебе все?
Кроме полных тридцати комплектов в моем собрании оказались остатки мироновских журналов «Охоты и охотничьего хозяйства», чудом уцелевшие от сдачи дочерями во вторсырье.
—    Бери! — дарил при переезде на новую квартиру (дом шел под снос) Василий Степанович заплесневевшие в сарае журналы и кучу лисьих, сахалинских еще капканов.— Умру, ни одна б... не вспомнит.
Часть старых журналов мне отдал Пал Кондратьич Жуков, бывший когда-то в волчьей команде Пластинина. Совсем недавно я купил, отказавшись от обувки на лето, годовые комплекты за 1960—1965 годы. На соседней улице умер старый вальдшнепятник, пенсионер Пал Федорович Беляков, и одинокая бабушка распродала все, начиная от ружей и кончая книгами-журналами.
Самый старший номер «Охоты» в россыпи отдельных недокомплектованных годов — это № 1 за 1957 год. С ума сойти! Мне как раз три года было, и я знать не знал, что где-то существуют отдельно от меня такие изумительно прекрасные вещи, как охота и охотничьи журналы, что есть охотничьи магазины, ружья, патроны и собаки. На обложке «старшего» номера художник А. Комаров изобразил «Бега на оленях в Эвенкии». На обложке девятого за тот же год — милый моему сердцу октябрьский этюд А. Шмаринова с сеттером-гордоном и двумя вальдшнепами, поданными под ружье находившимся где-то за кадром охотником. Почему-то упорно не дается 1966 год. Подержать бы в ласковых руках тот восьмой номер, уколовший меня стрелой Амура, полистать бы пожелтевшие страницы!
Льщу себя надеждой когда-то собрать все номера до единого, начиная с самого первого, но что-то уж невесело от таких приобретений. Тоже ведь чья-то охотничья судьба и жизнь, начатая раньше моей, осколки былого величия чужих библиотек! А пока собираешь, гляди, и мой час пробьет. И как знать, может, как после того блаженного Иван Лексеича, выкинут журналы, книги, рукописи, фотографии с пленками, переписку и все остальное в макулатуру или вообще в мусор и, отряхнув руки, спросят: Зачем жил человек?» А может, упадет кому-то в руки неслыханным богатством при разборе бумажных завалов, или, наоборот, растащится на растопку печей, или вместо туалетной бумаги, или уйдет все в чан на «переплав», и получится новый рулон чистой бумаги, тяжелый, как асфальтовый каток.
Порой я с головной болью начинаю чувствовать чудовищный избыток информации, заключенной в этих томах, давящий на мозг, и эта боль требует исхода. Иногда мне становится в тягость все прочитанное и узнанное, опробованное на практике, и откровенно хочется убрать их куда подальше. Кажется, уберу — и перестанет болеть голова и начнется все сызнова, но тогда и самого себя нужно будет задвинуть «за штат». От той головной боли одно средство: бери ручку, бумагу и пиши о том, что тебе дорого.
  Журналы тревожат душу, бередят, напоминая о пролетевших незаметно десятилетиях, будят что-то непонятное, в чем я, поразмыслив на одиноком весеннем ночлеге после вальдшнепинойтяги, попробовал разобраться под уютный треск костра и предзоревой крик филина. Почему-то самые ранние и самые первые номера «Охоты и охотничьего хозяйства» врезались в память мучительно ярко, остро и пронзительно, будто свет галогеновой фары из тьмы времени. Они были свидетелями моих мечтаний, роста и становления как охотника и сейчас особо ценятся душой.
Тридцать раз по двенадцать!.. Треть сознательно прожитого века, пролетевшего сказочным сном. Будто вчера все было. Будто вчера ходил по вечерним киоскам, разыскивая журнал. Будто вчера сидел в давно ушедшем на слом мироновском доме, листая и просматривая номера «Охоты и охотничьего хозяйства». Будто вчера носил на руках своих ребятишек в ясли, а теперь уже умница-дочь водит моего внучика в садик, а малыш, приходя к деду, рассматривает коллекции чучел, играет стреляными гильзами, желудями, еловыми шишками, принесенными ему с охоты, пробует поднять «больсое лузье», листает переплеты охотничьих журналов, узнавая в некоторых «дедулю Анвяла».
Жизнь подобна долгоиграющей пластинке на 78. Бывало, где-то нахолостежной вечеринке включат проигрыватель или антикварный к тому времени патефон, зашипит игла по бороздкам пластинки, и кажется, ей не будет конца, и ты натанцуешься со случайной подружкой досыта, а диск, чем дальше, тем быстрее и быстрее кружится, а после щелк: автостоп — и конец.
Живи, журнал, еще много раз тридцать по двенадцать. Даже после нас живи! Ты нужен охотникам.

Рисунки Б. Игнатьева

Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: