Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


"Махновцы" в зеленой зоне

Ижевку в зеленой зоне пришлось чехлить, дабы не нарываться на лишние неприятности с вполне возможными егерями. Для них, случись мне угодить в протокольную портянку, это просто лишняя возможность показать перед вышестоящим начальством свое служебное рвение: «Как же! Стараемся, гражданин начальник, вон какого сверхопасного известного «зубра» в зеленой зоне отловили, а еще писательствует». Ходи после к охотоведу, пиши объяснительные и прочие бумаги, а мне это с мальчишеских времен было нелюбимо, не токмо сейчас, на пятом десятке лет. Но спаниелю Ральфу все еще хотелось лишний раз понюхать следы вальдшнепов, кормившихся ночью на дорожных лужах и колеях, побегать по осеннему лесу.
Дорога повела нас вдоль опушки, краем поля с не убранными с прошлого года валками почернелой лежалой соломы. Ральф неожиданно заложился против ветра и рванул по прямой к неприметной среди прочих соломенной кучке. Напрасно я кричал, пытаясь остановить в другое время послушного помощника. Он мчался во весь опор навстречу своему року.
Из-за кучи соломы, едва он поравнялся с ней, вывалила разнокалиберная собачья кодла; мой храбрый кобелек, даже не поняв сути явлений, был смят, опрокинут, и его отчаянный визг утонул в разноголосом рычании одичалой стаи. Я заорал пуще прежнего, сдирая с плеча ремень ружейного чехла и пытаясь выдернуть стволы, но было поздно. Дикие псы во всю прыть уходили к ближайшей лесополосе: один рыжий, похожий окрасом на лайку карелку, но со статью овчарки, другой пегий «дворянин», наверняка имеющий в своих жилах кровь англо-русской гончей, и две шавки помельче. Античная квадрига да и только! Жаль, ружье в чехле и картечь в подсумке патронташа. Скорей всего ветром донесло до Ральфа заманчивый запах загулявшей сучонки, и он кинулся навстречу своей гибели.
Когда я подбежал к Ральфу, он лишь успел лизнуть мою руку, пьяно закатывая свои выразительные испанские глаза. Из разорванного горла дулись кровавые пузыри. Видно, тот рыжий рванул по месту хорошо и, верно, не хуже заправского волкодава.
 Я взял на руки то, что минуту назад было живым Ральфом, бегало и радовалось жизни, и побрел назад к опушке. Вынул охотничий нож, взрезал пласт дерна и начал руками рыть ямку для моего четвероногого друга. Вот и отгордились мы с ним на районных и областных выставках экстерьером и малыми золотыми медалями, вот и открасовались. Вскоре ямка была готова, и я, схоронив Ральфа, тронулся через это негостеприимное поле дальше, в сторону дома. Вышел на Кармановские дачи, увидел знакомых Сашу с Любой, работающих на своем участке, и на вопрос: «А где же Ральф?» ответил, еще не веря до конца в случившееся: «Загрызли дикие собаки. Вон за тем бугром в самом углу поля. В лесочке и схоронил». «Ой, — воскликнула Люба, — они здесь каждый вечер, как махновцы, рыщут, никому пощады не дают. Вчера чью-то кошку вон на тот дуб загнали и всю ночь лаяли».
Сокрушенный случившимся, я распрощался с дачниками и побрел дальше по тысячи раз хоженой-перехоженной, езженой-переезженной с детства дороге, вспоминая невольно то, что давно следовало забыть, не ворошить в чердаках забвения, не поминать на ночь глядя, но что всплывало против желания и воли само собой из колодцев памяти...
... Жгучий сиверко, настудив оправу очков, терзал холодом нос и лобные пазухи, колол одеревеневшее чужое лицо, заставлял узить по-монгольски щелки глаз. Руки, пока расчленял на части и зачехлял бескурковку, заныли от стужи и запросились в уютную темь рукавиц-меховушек, сшитых тещей. Глянув в насмешливый ощур добытого нынче лисовина и зачем-то тронув ручку охотничьего складня в кармане белой куртки, решил тащить целиком домой и обдирать зверя в тепле.
Устало заширкал лыжами через снежное поле, с каждым шагом удаляясь от стены задумчивых предвечерних сосен, и все мои мечты на сегодняшний день сходились на тепле и глотке горячего чая после жаркой бани с березовым веником.
Громадина соломенного омета, приблизившись незаметно, легла поперек моего хода, будто борт океанского лайнера, прикрыла от ветра, приглашая неназойливо отдохнуть в затишье, растереть лицо и руки, но нужно было спешить на последний вечерний автобус, выходить из безлюдных зимних полей на проезжий большак. И обходя стог с подветра, не глядя по сторонам, шоркал голицами по затвердевшему передутому снегу.
Скукожившись от ветра и уткнувшись в шарф до самых очков и думая о егерях-охотоведах, что вряд ли они в такой холодище выезжали из тепла и домашнего уюта, я не сразу включился в чей-то низкий рык, а вскинув глаза от лыжных носов, увидел стаю разномастных собак, среди которых заметно выделялся здоровенный серо-черный овчарюга. Видно, пригрелись в затишье, разоспались, расслабились и не услышали, как подкатил из-под ветра одинокий охотник в белом маскировочном костюме.
Будь ижевка наготове, только бы и бить картечью сперва в овчарку, а после вон в ту рыжую кудлатую дворнягу, что так недобро скалит клыки. «Нарвался. Это же беспредельщики», — обожгла ужасом темная догадка. А руки сами собой содрали с плеча чехол с ружьем, рванули с мясом застежку, выдернули стволы, перехватили за дульную часть, готовясь бить как дубиной. «Разорвут в клочья! В броске кобель запросто опрокинет. Возьмет за кадык по месту, а остальным только и дел рвать после на куски, — как о постороннем пронеслось в жарких лихорадочных мыслях. — Такой шайке лучше не попадаться. Хуже волков! У тех, что ни говори, страх перед двуногим сидит в генах с пещерных времен, а одичавшие псы, все равно что былой друг-приятель, с коим разошлись жизненные пути-дороги и с кем не поладил, много опасней. Самый страшный враг — это ближайший когда-то друг или подруга, знающие про тебя все и даже больше, чем ты сам о себе».
Глядя пристально в зрачки рычащего вожака и не спуская с него глаз, поднял в замахе стволы, явно осознавая несуразность ситуации: «Хуже было, а глупее, как сейчас, из-за этой проклятой зеленой зоны, нет. А стволы-то по весне непременно заржавеют». (Почему-то в тот миг пожалел о ружье).
Отщелкнуть цевье, достать ложу из чехла и попытаться собрать бескурковку — бесполезно. Не успеть! Да и нагибаться за оброненным чехлом с ложей никак нельзя. Главное, как подсказал темный инстинкт самосохранения из тайных отнорков подсознания, не упускать из виду блеск его сатанински-всепонимающих глаз, не показывать своего мандража. Точно такого же кобеля-овчара пришлось давным-давно кончать по просьбе соседей. Взбесился. Позвали меня с ружьем: «Выручай. Кончай его, а то натворит дел. А мы уж тебе и водки стакан нальем, и за патроны заплатим». Первой пулей я его не положил, а только зацепил. Кинулся раненый овчар на вольерную сетку, аж столбы зашатались. Умер героем, как римский гладиатор. На сетке я его и ударил из левого картечью, пока он, харкая кровью, грыз проволочные ячейки. Когда все было кончено, меня затрясло. Жидковат оказался для такой должности собачьего палача. Так и пошел с ружьем наперевес к себе домой по улице, отказавшись и от водки, и от денег и отматерив дурашливого хозяина, что поленился вовремя сводить на укол кобеля.
И этот, что передо мной, точно такой же стати и силы, только свела нас судьба в чистом поле и нет нынче между нами никакой вольерной сетки. Где тут устоять, если кинется. Вот и пришло возмездие за тот давний грех собако-убийства. Да и «дворянина» кудлатого с остальными шавками нельзя со счета сбрасывать. Как-то сунулся прежде времени в калитку соседа Антоныча по своим охотничьим делам, не дожидаясь, пока собачонку пристегнут к цепи. Из этой Мушки калмыковской, ежели по-доброму, то и рукавицы путной не сошьешь, но вцепилась она в мою ногу, промахнувшись в пах, очень отчаянно; пришлось после бабе Тасе прижигать Мушкин укус березовой почкой, настоянной на спирте. Ну, баба Тася военврач, прошедший Отечественную, знает, как и что делается. А не будь Антоныча во дворе, неизвестно, как бы кончился наш «поединок» с Мушкой и чего бы она еще могла откусить-поубавить в моем естестве. Не оторвать, не отбросить было ту собачонку. Клещом, намертво вцепилась. Лыжной палкой зубы пришлось разжимать.
«Ты-ы! Мать тво-ю-ю! Сдурел совсем на воле? — заорал я во всю силу дыхалки и глотки на матерно-русском просторечии. — Тебя бы, тварь, с твоим хозяином бывшим сейчас под один картечный выстрел у этого стога поставить. Хозяина за то, что завел собаку, посюсюкался до поры, а после бросил на дачах, а тебя за всех оленей-косуль порезанных».
То ли уж я шибко орал, то ли вспомнив речь людскую, то ли оправившись от неожиданного испуга при моем внезапном появлении у собачьей «спальни», вожак резко повернул и метнулся за стог. За ним с визгом и лаем рванула остальная собачья кодла. Все верно, почти как в двуногом кодляке. Самое главное всегда — нейтрализовать и вырубить лидера, а остальная мразь сама разбежится.
За секунды ружье собрал. Это не армейский норматив по сборке учебного Калашникова. Сержант Печкуров из карантина, узря такое мое нынешнее проворство, лычки с погоном проглотил бы от изумления, хотя я и с калашом в учебной роте справлялся не худо. Сунул картечь в стволы, клац замком, и махом на стог. Собаки удирали к ближайшему перелеску и были уже за выстрелом, но все равно ударил, в отместку за пережитый страх, раз за разом, нарочно взяв прицел повыше, но картечь не достала даже отставших шавок. Сунул еще пару картечных патронов в казенники ижевки и, подобрав свои пожитки, покатил полем через зеленую зону, уже не думая о егерях-охотоведах. Мне сейчас хоть самый главнейший генерал от охотинспекции пусть сюда явится. В гробу я это дело видел вместе с чиновниками Главохоты — быть сожранным одичавшими псами беспредельщиками. Ладно волки. Как-то почетней, что ли, случись такой грех, а тут псы. Попадись мне под горячую руку какой-никакой охотовед, я бы такое выдал из «секретного большого набора», что пьяные запорожцы со знаменитой репинской картины мигом бы протрезвели, закрылись стыдливо рукавами на манер гаремных красавиц и сожрали бы свое охально-озорное письмо турецкому султану.
Дома, в тепле, я отмяк после чистки ружья и обдирания лисовина, поел, почаевал, и лишь когда улегся перед догорающей печкой-голландкой, меня стал бить нервный озноб. Мог запросто и не вернуться нынче. Пока тепленький, сожрали бы сколько смогли, а остальное сейчас также бы околело на морозе, как ободранная тушка лисовина. А мои бы домашние гадали, дескать, куда это нынче нашего папулю занесла нелегкая?..
Ничего путного из тех зеленых зон вокруг городов и поселков, как замышлялось великодержавными «волшебниками-недоучками», не получилось (читайте статью М. Д. Перовского «Глухари для Подмосковья», «Охотничьи просторы» № 3 за 2002 год; два первых абзаца), сколько бы ни подражали заграницам, подобно крыловской мартышке с очками, главнейшие охотничьи «генералы» из бывшей Главохоты по приказу свыше. А немцы, с кого и пошла мода на аншлажные ахтунги, сами же и смогли понять вредность полного запрета охоты в пригородных лесах. Мало того, они пошли дальше, разрешив отстрел бродячих собак, кошек, голубей, ворон даже в черте крупнейших своих городов, не говоря о более мелких муниципальных статусах, но в нашей России когда-то содеянная чиновничья дурь стояла нерушимо, огораживая железными аншлагами проклятые охотничьи людом и испакощенные дачниками зеленые зоны. И вышли из тех мартышкиных кривляний перед немецким зеркалом резервации для бродячих одичавших собак, очень быстро уяснивших безопасность буферной зоны, где нет людей с ружьями и где можно безнаказанно рыскать и душить-рвать все живое от мыши и выше. В охотничьих территориях такие собачьи кодлы появляются, как правило, лишь в азарте преследования. Собаки, даже одичав, испытывают сомнительную тягу к близости человека и его деятельности в антропогенных ландшафтах:  свалки, окраины городов, поселков, дачные массивы, помойки, скотомогильники, кладбища. Это как бы экологическая ниша отверженных бывших четвероногих друзей человека, брошенных и преданных хозяевами. Вот эти-то «отверженные», по воле обстоятельств, и пополняют каждый год бродячие шайки псов-мародеров, дают стойкое, крепкое и жизнеспособное потомство, не избалованное готовой чашкой корма и теплым содержанием, ну а охотничьи способности есть в каждой собаке от левретки до московской сторожевой, стоит лишь поставить их в спартанские условия выживания.
В апреле 1996-го пришлось как-то стоять на вальдшнепиной тяге недалеко от Комаровки. Заложив в стволы два патрона с жемчужной семеркой, ждал первого в этот вечер вальдшнепиного хорканья, как незаметно различил удаленный собачий гон. Будто смычок гончих по зрячему наяривал. Мельком подумалось: «По брызгам кто-то своих гончих наганивает, хотя участок для нагонки находится под Чибирлеем». Гон неизвестных тявкуш заметно приближался и правился как раз в мою сторону, но я так и стоял с семеркой, не думая ни о чем, кроме вальдшнепов. Тут слегка хрустнуло-треснуло, качнулась ветка, и перед глазами появилась тяжело дышавшая косуля с раздутым животом. Ей вот-вот разрешаться от бремени, рожать, ягниться или как там у зоотехников правильно пишется, суть не в том. Дикая козочка на какое-то мгновение застыла, не видя охотника и не чуя его запаха в безветрии, и почти тут же на полянку вымчали две собаки-близняшки, очень похожие на австралийских динго, виденных в давнем-предавнем журнале, что-то среднее между карело-финскими лайками и простецкими дворняжками.
«Не гончие, — мгновенно среагировал «компьютер» под кепкой, — дикие собаки!» И я навскидку ударил по ближайшему псу, услышав в этот момент хорканье вальдшнепа-объездчика. Раздался визг раненой собаки, видимо, семерка ошпарила ее по глазам. Косуля тенью метнулась за сосенки, вторая собака мигом растворилась — пропала в прошлогодней некоей лесных трав, и лишь крутившаяся вслепую раненая собака тыкалась беспомощно в стволы деревьев и валежин. Перезарядил оба ствола тройкой и, подойдя чуть ближе, сбил скулившего подранка. Кобель. Сухо подобран. По-своему красив. Ни капли лишнего жира и веса. Жилист. Шерсть рыжеватого цвета ухожена с каким-то диким изяществом и лоском, какого никогда не добиться собаководу в домашних условиях при наличии самой изысканной собачьей парфюмерии и кормежки. На три четверти карелка и на одну дворняжка, а точнее чуть попорченная карелка. Но как гнали, как гнали, стервецы! Любой кинолог-гончатник за такой гон отдал бы душу дьяволу. Пока рассматривал нежданный «трофей», налетел еще один долгоносик, угодивший после выстрела в мои патронташные торока. Не долго раздумывая, отволок убитого кобеля до ближайшего выворотня, скинул в яму под корнями, обвалил каблуком лесную супесь, присыпав как мог собачий труп, вымыл в талой луже руки, отделив как положено живое от мертвого.
В летние сезоны учета вальдшнепа, когда весь июнь почти каждый вечер проводил на учетных площадках, подсчитывая тянущих куликов, вблизи дачных массивов и лесных деревень нет-нет да и приходилось слышать такой гон не по времени, и хотя у меня на руках было разрешение на нахождение в угодьях с ружьем, картечными и сигнальными патронами, выданное официально председателем райохотобщества Н. Ю. Саботировым, больше в мое поле зрения и зону убойности гладкостволки ни одна одичавшая шавка не попадалась. Но гоняют все с голосом, шельмы, да еще как! Чисто гончие, тянущие на диплом первой степени.
Вот от этих четвероногих «махновцев», как назвала диких собак дачница Люба, и пустеют леса зеленой зоны. И еще от кошек. Однажды случилось мне заночевать на даче Степана Лукича Горшкова в самый сезон осенних вальдшнепиных высыпок. Чай, сахар, самоварчик, закуска и приятные беседы с добрым знакомым о том о сем, ну и, само собой, об охоте, дичи, живности, о собаках и ружьях и о том, что скудеют угодья. Как водится, начав с одного, закувыркался наш разговор на другое, третье, десятое, и тут всплывает в нашей толковне такое, от чего и сахар несладким стал, и чай в горле застрял: «Ты, охотник, ходишь, ходишь, а зайца я так и не вижу в твоей добыче. Одни карандашники (это он о вальдшнепах-то), хотя у тебя и собачки картинные, а у нас кошка Василиса была, так она каждую ночь зайчат из леса таскала на дачу. Вот это кошка! Жаль только, пропала как-то ночью в лесу и не вернулась на дачу. Она и не ела ничего домашнего, даже молока не пила. Таких кошек поискать». После были еще вялые пустопорожние разговоры, пока мы не улеглись спать. Я долго ворочался, прикидывая о той кошке Василисе: сколько же она каждый дачный сезон с апреля по октябрь, пока Лукич с Елизаветой Александровной жили на природе, могла ловить зайчат и сколько таких Василис еще шастало вокруг дач в вольном поиске? Лукич-то сам не охотник (лежали в одной палате в травматологии, оба с поврежденными скелетами, там и сдружились), ему не понять душу и заботы охотника, да и начни втолковывать старику, обидится. Притом и кошку Василису скорей всего словил в одну из ночей филин. От собак она бы отсиделась на дереве.
Зеленая зона вокруг городов-монстров замышлялась в первую очередь как фабрика кислорода, а уж во вторую некая «буферная зона» между городской цивилизацией и дальними охотничьими угодьями. В той же Германии, откуда и пошла мода на ахтунги-аншлаги, и то смогли понять нелепость полного запрета на охоту в зеленке и стали практиковать ограниченную охоту. Меж тем как в России-матушке статус зеленых зон, проклятых охотниками и испакощенных дачниками, выродился в уродливые формы, будто рога самцов косуль и оленей, раненных в область половых органов. (Вместо рогов образуются уродливые натеки и наплывы, порой даже закрывающие глаза. Биологи знают).
Предполагаемой вельможными дилетантами чисто утопической численности охотничьих зверей и птиц в тех зеленых зонах не получилось. Мы не увидели трогательной идиллической картины, когда доверчивые олени и лоси выходят навстречу каждому новому ягоднику, грибнику или воскресной компашке, собравшейся на шашлычный пикник.
Природа не терпит вакуумной пустоты и стерильности. Пустующие пространственно-биологические ниши сразу же в отсутствие законных когда-то хозяев-гегемонов занимают далеко не лучшие соседи. (Как и в истории с политикой. Кутузов предупредил Александра о недопустимости ослабления Франции и нарушении политического равновесия Западной Европы, но, увы, добили французов под Ватерлоо, ослабилась Франция, и почти из ничего усилилась лоскутная Германия во главе с Пруссией, и история покатилась по иным, далеко не лучшим путям-дорогам). Нет волка в зеленой зоне, нет охотника — сразу же заняли-обжили пригородные леса одичавшие псы.
А ты, охотник, сбавляй ход ноги, садись где-либо на валежине на пенечке возле издевательского по своей сущности столба, расчленяй-чехли дробовик, шагай, будто пленный швед под Полтавой, длинные пустые километры в полон чьей-то давней чиновничьей глупости, оставшейся разноцветьем на межеванных всеми цветами радуги картах угодий и торчащих для устрашения в лесах вот такими волчьими «ахтунгами» для двуногих. Иначе штраф. Стонешь по осени, а чехлишь ружьишко и тащишься-бредешь самыми что ни на есть вальдшнепиными местами клятой-расклятой зоной зеленки, норовя держаться дороги, избегая поднять очередного вальдшнепа, чтобы уж лишний раз не травить душу, хотя чьи-то блатные дуплеты гремят и гремят в «опричной» зоне.
Камень преткновения! Яблоко раз-дора! Лишняя конфликтная ситуация между охотниками и егерями-охотоведами, когда люди поставлены в искусственно созданные нелепые условия, где одни догоняют, ловят, изымают, составляют протоколы, а другие убегают, избегают, таятся, изворачиваются, а порой, чего греха таить, и отстреливаются от наседающих инспекторов с егерями. Сколько в той же «Охоте...» за ее годы жизни было траурных рамок погибших егерей и охотоведов? Так вот, этих некрологов могло быть наполовину меньше. Одно дело повязать браконьеров на лосе, олене, на отстреле сайгаков из-под фар и погибнуть, как Лев Капланов или Улдис Кнасис, другое — получить порцию картечи или дроби от ошалевшего от страха зайчатника или утятника, нечаянно нарушившего запретный режим зеленки.
Запрет на охоту равным счетом ничего не прибавил, а лишь убавил, нарушив шаткий экологический баланс пригородных лесов. Серая ворона и та, уверовав в свою «депутатскую неприкосновенность», санитарит до нуля зеленую зону, уничтожая кладки певчих птиц, не говоря о страдающих выводках тетеревов и уток. Шел бы охотник с открытым ружьем, как встарь (200 м от населенного пункта), не дал бы спуску ни серой вороне, ни одичавшей собаке, ни бродячей Василисе с задушенным зайчонком. Где чаще всего образуются очаги бешенства? Где нет человека с охотничьим ружьем, в отстойниках зеленых зон, превращенных дачниками в помойки и свалки.
Антропогенный пресс на природу возрастает, но за отсутствие дичи винят, по традиции, охотников. Если из района дачных массивов из-за праздношатающихся отдыхающих уходят последние барсуки, бросая обжитые десятилетиями норы, если вырубаются лихими лесозаготовителями глухариные тока, если травились у куч сваленных открыто удобрений тетерева, кабаны, лоси, то винят по обыкновению охотников, хотя им нет хода в эти леса. (Да и сам дачник, ежели судить по большому счету, в основном тот же вчерашний селянин или его потомок, набившийся в города, словно карась в вершу, в эпоху хрущевской оттепели, когда разрешили паспорта колхозникам. Так вот, на радостях, получив паспорт, а вместе с ним и свободу передвижения и вида на жительство на Руси, рванул деревенский житель из колхозного «рая» в города, на заводы, стройки века, пополнил армию люмпенов, да и одичал душой в городских ландшафтах. После уж, когда забила дачная лихорадка, потянулся к шести соткам бросовой земли, ненужной совхозам, и стал в меру сил гадить окружающей среде битыми банками, бутылками, пластиком, драным полиэтиленом, срубленными на жерди сосенками. Не все, конечно, не буду брать греха на душу, сваливая дачный люд страны в одну кучу, но добрая половина. Из деревень в город ушло здоровое и чистое душой поколение, потомки вернулись в природу из городской цивилизации одичавшими временщиками, будто отверженные хозяевами овчарки, ротвейлеры, доги и дворняги).
Те владельцы охотничьих ружей, кто понаглей, похитрей, изворотливей, у кого есть мало-мальская «крыша», не утруждают себя тащиться весной за разрешающие «ахтунги» охотхозяйств, а встают на тягу под городом, как в старые добрые времена, описанные Николаем Павловичем Смирновым в рассказах «Вальдшнепы» и «Половодье». Посмеиваются только при случае те хитрецы: «Полчаса, и на месте. Отстоял тягу, отстрелялся, и сразу домой. Чего в лесу мерзнуть-ночевать».
В разгар осенней охоты в самой глухомани на стыке двух губерний полным-полно грибников. Если по некоторым соображениям зеленая зона есть зона безопасности для дачного люда, то ради грибов этот самый дачник прется в простреливаемую охотничью территорию. Тут, пожалуй, вспомнишь добрым словом и покойного егеря Курашова, грозившегося когда-то стрелять жаканом в двигатели оставленных грибниками машин.
Статус зеленой зоны должен иметь гибкий пластичный характер сезонности и временности. В зимнюю пору вблизи городов, разумеется, катаются на лыжах и проводятся спортивные мероприятия. Ну и на здоровье. Охотник и сам понимает, что в лыжно-спортивный сезон ему лучше всего не пытаться тропить зайца в зеленой пригородной зоне вблизи спортивных трасс, но вот в пору апрельской весенней тяги и распутицы, когда всей охоты каких-то десять дней, а в весеннем пригородном лесу под вечер не может быть никаких праздношатающихся, он имеет законное право отстоять с ружьем тридцать-сорок минут вальдшнепиной тяги. Притом и стрельба вся идет по направлению вверх, намного выше роста человека, а не понизу.
Правила и ограничения должны быть разумными, тогда и не будет нарушений режимов запретности. Летом охоты нет, и пусть в лесу отдыхают ягодники-грибники, наслаждаясь солнечными теплыми деньками, но в октябрьскую слякоть и морось, когда кроме охотника-вальдшнепятника никто не высовывает нос на улицу, охотник должен беспрепятственно находиться в зеленке с расчехленным и заряженным ружьем.
Я не призываю к охотничьему анархизму, но при складывающемся дефиците охотничьих угодий, когда из территорий, где производится охота, изымается до 10 % площадей только под внутрихозяйственные заказники, не говоря о статусах заповедников (это особая статья), есть полный резон разрешать охоту в зеленой зоне по принципу временности отмены запрета. Всего-то и дела в приказе по охотуправлению, например, на открытие весенней охоты указать в отдельном пункте, что в зеленой зоне можно стоять на тяге. Или в осенний сезон, начиная с середины или в 20-х числах сентября и до 20-х чисел октября охотиться по вальдшнепу на высыпках. Запретить легче всего. Можно все запретить законопослушному охотнику и все разрешить новым хозяевам жизни, на это много ума не надо, и можно вообще не читать охотничьи журналы, ссылаясь всего лишь на одно слово «не положено».
Доходит и до курьезного. Идешь в апреле на первую тяг у, и самые нетерпеливые дачники, выехавшие в «летние лагеря», останавливают и высказывают претензии первому встречному человеку с зачехленным ружьем: «Зимой зайцы все яблоньки обглодали. Где же вы бродите, охотники?! — И категорично, особенно женщины, требуют: — Убейте зайца!»
Вот и вся присказка. То, значит, охотники — жестокие люди, когда речь идет об отвлеченных понятиях гуманизма и глобальной экологии вплоть до сюсюканья о бедном сером волке или голодной собачке у мусорного контейнера около многоэтажки, то сразу же требуют заячьей крови на весы возмездия, когда дело касается личных яблонь, обгрызенных последним русаком дачной округи. И никакого понятия о сроках охоты.
Начинаешь втолковывать, что дачи расположены в зеленой зоне и охотиться здесь нельзя, что за расчехленное, готовое к стрельбе ружье, если наскочит инспекция или удалой егерь, можно лишиться охотничьего билета или схлопотать изрядный штраф. Кончаешь свои «вразумления» советом обратиться с жалобой на зайца к председателю охотобщества или раиохотоведу и на этом спешишь расстаться с незадачливой хозяйкой яблочной фазенды.
В зеленой зоне пасется скот, ведутся промышленные рубки леса, косится сено, заготавливается всевозможное лекарственное и лесотехническое сырье, сваливаются тонны бытового мусора, жгутся костры шашлычников — словом, все что угодно, но только не видно почему-то одинокой фигуры редкого охотника с ружьем, который, благодаря зеленым зонам вокруг самого заштатного городишки, лишен последней призрачной иллюзии и возможности уходить в леса своего детства и юности от порога родного дома. Очень и очень дорого моей душе подходить сумеречной или вечерней порой поздней осени к зазывно манящим огням Кузнецка, ощущая на плече благородную тяжесть готового к выстрелу ружья, чувствовать себя не бесправным, закрепощенным, зацуканным грозными циркулярами, формулярами, инструкциями, запретами, надуманными властями всех рангов Акакиев Акакиевичей, а вольным бродягой Чингачгуком или Кожаным чулком. Охота, природа, родина в этот дорогой для меня час сливаются воедино.

Рисунки Б. Игнатьева


Другие новости по теме:
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: