Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Бальджа

А. ЧЕРКАСОВ
Можете судить, читатель, в каком настроении выехал я из г. Читы, имея в кармане только 125 руб. казенных денег и в перспективе такую трудную задачу, чтоб на эту сумму произвести работы и не заслужить нарекания за свою неумелость вывернуться из затруднительного положения, не видав еще службы и имея от роду только 22 года!
Но молодость, счастливая молодость! Быстро передумав всякую штуку, я как-то скоро забыл предстоящие заботы и весело ехал все дальше и дальше, все ближе и ближе к цели своего назначения. Новые места, новые картины природы разбивали мои мрачные думы, а попадающаяся чуть не на каждом шагу разнообразная дичь приводила меня в восторг как молодого охотника и точно какой-то волшебной силой прогнала всю мою кручину. В самом деле, разнообразной дичи столько попадало на дороге, что я охотился за нею попутно до пресыщения, нередко привозил по нескольку штук на станцию и, конечно, тут же раздавал убитую птицу хозяйкам квартир и ямщикам. Разных пород уток было так много на прилежащих к дороге озерах, что трудно поверить, и мы их не стреляли, а берегли заряды на более ценную дичь, так как попадало и пропасть гусей, которые большими табунами встречались на песчаных отмелях рек, на зеленых отавах и по хлебным пашням. Покосачившиеся выводки тетеревей частенько попадались возле самой дороги, а каменные рябчики (серые куропатки), равно как и белые куропатки, не особенно боясь проезжающих, бегали целыми табунчиками по колеям нашего тракта...

...Придя в крайний пункт своего путешествия, в так называемый Бальджиканский караул, я остановил команду, дал ей отдохнуть, починиться, а затем увел людей   в   тайгу   и   распределил   работы...

*     *     *

Так как я гостил, так сказать, в Бальджиканском карауле с осени и время приближалось к покрову, то многие караульцы суетились и подготавливались к «белкованью», но в этот год, как нарочно, белки в тайге было мало, и потому многие промышленники охали от такого невзгодья и волей-неволей нередко сидели по домам. Они отлучались в тайгу только наездом и занялись шитьем козляков, унтов, рукавиц и проч. принадлежностей для моих «патрионцев», так как время подходило к зиме и теплой «лопати» (одежде) ощущался порядочный недостаток. Я с Михайлой, по незнанию местности, ходил преимущественно по ближайшим окрестностям и пользовался одними рябчиками и зайцами; а диких коз хоть и вспугивал часто, но с болью в сердце глядел им только вслед, «в сугонь», как говорят сибиряки-промышленники, и чуть не плача возвращался домой, потому что тогда еще не знал способов добычи этой дорогой для охотника дичи. Сердце мое рвалось на части, и я не мог придумать, что делать; тем более потому, что мой ижевский штуцер бил крайне неправильно конической пулей. Каждый день я его пристреливал на всевозможные лады, и — увы! — результаты стрельбы выходили крайне плачевные.
Все это, конечно, видели караульские промышленники, потому что нередко приходили ко мне на звуки выстрелов, помогали советами, крайне соболезновали о неудаче и для пробы приносили свои немудреные винтовки, из которых я бил почти постоянно в пятно, чему они втайне удивлялись, переглядываясь и перемигиваясь между собою, но никогда этого восторга не высказывали мне воочию. Но вот однажды мне пришла в голову счастливая мысль попробовать свой штуцер круглой пулей, и — о радость! — оказалось, что он стал бить ею чрезвычайно верно, так что на состязаниях с промышленниками я постоянно перестреливал их из винтовки и бил в мушку с дальнейшей дистанции. Ларчик, как видите, открывался просто, и я находился в неописанном восторге, а поэтому тотчас купил у зверовщика Лукьяна Мусорина подходящую колыпь (пулелейку), которая была у него залишней, и, заручившись такой драгоценностью, стал звать караульцев на охоту за козами. Но — увы! — они под разными предлогами каждый раз отказывались, и я все-таки не знал, что делать. Все мои одиночные и с Михайлой походы в горы не удавались, и я только изредка пользовался глухарями, которых иногда неожиданно вспугивал и бил на большом расстоянии.
Все это, однако, видели промышленники и что-то соображали.
Вот однажды приходит ко мне Михаиле и как-то таинственно сообщает, что завтра зверовщики собираются на охоту за козулями и хотят пригласить  и меня.
—    Что ты говоришь? — спросил я, не веря такому счастью.
—    Вправду, барин! Вот я сейчас толковал с ними и слышал от них самих своими ушами.
—    Черт их возьми, проклятых! Да что же они раньше-то думали и обегали меня — ведь я не кусаюсь!
—    Да, видишь, говорят — «знаем мы этих чиновников! Пойди с ним, да и майся; толку, братец ты мой, нет, а туда же — шеперится: то неладно и другое неладно, а сам натюкается так, что с коня валится, вот и пластайся с ним как с малым ребенком, ублажай его как дитю!»
—    Пфу ты, язви их! Да и тебя вместе с ними! Так ты отчего не сказал им, что я вовсе не такой человек и пьян не бываю: ведь ты, поди, меня знаешь.
—    Как не сказать, все говорил, так вот и хотят попробовать, толкуют — «отведаем».
—    То-то, отведаем, давно бы так. Когда же они хотели звать?
«А вот сегодня вечерком,— говорили,— придем и позовем твоего барина».
—    Ну ладно, так ты самовар приготовь и водочки поставь, а хозяюшке скажи, чтобы закусить чего-нибудь поставила, понимаешь?
—    Понимаю, как не понять, да я, признаться, и говорил ей об этом! — сказал Михаиле и закачался своей походкой к выходной двери.
Оставшись в избе один, я чувствовал себя как-то особенно хорошо. Какая-то сладкая, нервная дрожь пробегала по всему моему телу, и появилась такая потягота, что я не находил себе места: то ходил по избе, то ложился на кровать, то пел, то насвистывал и под этим приятным впечатлением, не помню как, уснул на ленивке около теплой русской печки и проснулся только тогда, когда скрипнула дверь и вошел с зажженной свечой Михайло, а за ним перешагнули порог зверовщики Мусорин и Шиломенцев. Я соскочил с ленивки и хотел поздороваться, но они, не глядя на меня, помолились образу, затем поклонились и тогда уже протянули свои заскорузлые, черствые руки.
Явился самовар, водочка и яичница. Мы напились чаю, пропустили по рюмочке, вдоволь подзакусили и досыта натолковались о всякой всячине, порешив на том, что пораньше утром отправимся пешком за козулями. Михаиле они обещали дать свою винтовку, которая есть на излишке у Мусорина.
Проводив гостей, я приготовил все необходимое к охоте, едва скоротал остальной вечер и почти всю ночь не мог уснуть от волнения — ясно было, что идти пешком за козулями вблизи селения была проба промышленников моей персоны. Давай, мол, «отведаем»!
Рано утром мы вчетвером отправились в горы, на которых лежал уже первый снежок и показывал нам по следам присутствие диких коз. Утренник был довольно холодный, и порядочный ветерок отравлял удовольствие охоты, так что промышленники два раза раскладывали огонь и грелись. Но когда солнышко поднялось довольно высоко, то ветер стих и мы весело пришли уже к месту охоты, которая и состояла в том, что двое тихо заходили на козьи перевалы, где и западали в засаду, а двое отправлялись в лощины гор, в так называемые «падушки», и потихоньку выгоняли из них козуль. Сделали уже несколько загонов и все безуспешно — то не находили коз, то они пробегали мимо засад и уходили вне выстрелов. Я, как гость и как «чиновник», пользовался преимуществом и, несмотря на мои просьбы нести одинаково участь охотника, ни разу не ходил «в загон», а садился  в   засаду   на  указанные  места, между тем как все остальные менялись. Как караулить козуль на их лазах, мне подробно было рассказано, и я с нетерпением ожидал той счастливой минуты, когда представится случай выстрелить по козуле.
Но вот, взобравшись на один высокий перевал с Лукьяном Мусориным, я встал на указанное им место и спрятался за толстую лиственницу, а он отправился выше, сажен за сто, и уселся на камень. Не прошло и четверти часа, как внизу лога послышалось легкое покрикивание загонщиков и поколачивание палками по деревьям, а вслед за этим я услыхал и звук, происходящий от «потопа» козульих прыжков по подмерзлой земле. «Бут-бут, бут-бут»,— доносилось до напряженного моего уха, и вся кровь прилила мне в голову, потому что я понял происхождение этих звуков — и замер на месте!
Смотрю и не верю глазам — снизу падушки неслись прямо ко мне девять коз, которые скакали друг за другом и в один миг очутились на перевале, не далее как в двадцати саженях от меня! Я не растерялся и громко «кукнул» два раза — кук, кук!.. Две передние козули остановились, а к ним потихоньку подтянулись остальные, и составилась живая группа животных, которые тихо перешагивали на месте и зорко разглядывали, как бы недоумевая, откуда вылетали звуки «ку-ка».   Заметя,   что   две   козы   «спарились» на линию выстрела, я быстро прицелился и, взяв ближайшую ко мне под лопатку, спустил курок!.. В глазах у меня зарябило и сначала задернуло дымом, но я заметил, что козы шарахнулись в сторону и, сделав по скачку почти на месте, остановились и испуганно озирались. Я тотчас же спрятался за дерево и стал скорее заряжать штуцер. Козы все стояли и переминались. Загнав пулю «довяжом», без приколачивания забойником и шомполом, я скоро был уже готов и торопился надеть пистон, но «взарях» уронил со шнурка пистонницу, крышка отворилась и все пистоны высыпались на снег. Я моментально нагнулся, схватил один капсюлек и почти уже надел его на «фивку», как все козы вдруг бросились и поскакали кверху по перевалу. В это время я заметил, что одна козуля тихо повернула назад под гору, сделала несколько шагов и остановилась возле чащички молодой поросли. В те же минуты я услышал «куканье» Мусорина и потому, моментально взглянув кверху, увидал, что те же козы «опнулись» против Лукьяна (т. е. остановились ненадолго), а вслед за тем вспыхнул дымок на полке и раздался выстрел. Козы мгновенно скрылись, а я не спускал почти глаз со своей простреленной козули и следил за каждым ее движением. Она горбилась, опускала голову, хватала ртом снег и кой-как утянулась в чащичку.
Я торжествовал! Сердце стучало и, точно воркуя, говорило мне тихо: «Молодец! Не прозевал!» Я не торопясь собрал просыпанные пистоны, выдул из них снег, посовал их в пистонницу и заметил, что ко мне подходит несколько сконфузившийся Мусорин.
—    Молодец, барин! Не прозевал! — сказал он как нарочно те самые слова, которые говорило мне сердце.— А я, брат, заторопился да и торнул мимо — чтобы ее язвило!..
—    Вот козуля ушла в ту чащичку, должно быть тяжело раненная,— сказал я и закурил походную трубку с тютюнком из самодельного кисета.
—    Нет, барин, раненый гуран (козел) ушел вон туда, а не в чащичку.
—    Что ты говоришь, когда я сам видел и хотел еще достреливать козулю, но усмотрел, что она чуть жива, а потому и не стал.
—    Ну, не знаю, а только видел, что подстреленный гуран утянулся вот туда в сивер,— спорил Мусорин и сам запалил свою «ганзу» (маленькая китайская трубочка).
—    Да неужели я обоих хватил? — сказал я.— Потому что, когда прицеливался, то помню, что «на целе» было две козули — одна за одной, только одна была немного впереди и тихо подвигалась в гору.
—    Ну вот, это дело другое, так бы и говорил,— сказал Лукьян и пошел к указанной мною мелкой поросли.
В это время подошли загонщики Михайло и Шиломенцев и, узнав в чем дело, отправились вместе с нами. Мусорин живо окинул след, зашел в чащичку и закричал нам: «Здесь, здесь!» Мы подбежали и увидели козулю, которая уже уснула и лежала на боку.
—    С промыслом, ваше благородие,— сказал радостно Мусорин, снял шапку, поклонился и подал мне руку.
—    Ну, слава богу! Это первая! — проговорил я и перекрестился.
—    Говори    по-нашему:     «это    не    та» либо «не последняя»*, а то — «первая»! — поправил меня Лукьян и как бы передразнил на последнем слове.
Мы разложили огонь, освежевали козулю, изжарили на вертеле печенку и порядочный кусок мяса, а еще теплую и сырую почку превкусно съели зверовщики и благодарили меня за «убоинку». Я достал походную фляжку, а они взятого хлеба и соли, и мы, выпив по рюмочке, преплотно позавтракали.
...С этой охоты почему-то в меня уверовали промышленники Бальджикана и уже почти никогда не ходили на промысел, не сказавшись и не пригласив отправиться с ними; а во время наших охот никогда не дозволяли мне ходить в загон, но всегда садили меня на лучшие лазы зверя. И действительно, я в то время стрелял пулей хорошо и промаху почти не случалось.
«Ему, брат, чего! — говорили промышленники.— Только бы стрелять; а как ляпнул — так и тут бери, значит, нож и беги потрошить». Они знали «толк» моего штуцера и никогда не ошибались издали; а часто, заслышав мой выстрел, говорили: «Слава богу! Есть!» — и обыкновенно после этого крестились. Хоть и неудобно говорить про себя, но таковы воспоминания — слово «я» девать некуда, а истина требует точности рассказа и заставляет как бы обходить приличие умалчивать о себе.

БАЛЬДЖА  СЕГОДНЯ
Многим читателям название «Бальджа» может показаться легендарным, между тем это вполне реальная, своеобразная и живописная речка, пока еще остающаяся довольно далекой и труднодоступной. По сути, она представляет собой один из главных истоков великого Амура. Начинаясь в гольцах юго-западного Забайкалья (на водоразделе с Чикоем, притоком Селенги), она впадает в Онон, который, сливаясь с Имгодой, образует Шилку.
Амур же начинается, как известно, со слияния Шилки с Аргунью.
Бальджа как бы сочетает в себе черты горных рек Сибири и Дальнего Востока. Поздней осенью и зимой здесь можно видеть небольшие стайки голубых сорок; степные даурские куропатки по долине реки проникают почти до гольцов, где могут встретиться со своими белыми родственниками, обитающими в горных тундрах. Бальджинская тайга и сегодня богата зверем и дичью, хотя обилие животных заметно поубавилось...
А. А. Черкасов занимался здесь поисками золотых месторождений: Хотелось бы пожелать, чтобы здесь сохранилась во всей красе тайга с ее обитателями, чтобы не сменили ее, как это нередко бывает в местах пионерского освоения, унылые гари и пустоши. Ведь Бальджа с полным основанием может быть названа жемчужиной южного Забайкалья, это настоящее сокровище края, ценность которого определяется не только запасами ископаемых, но и всей совокупностью природных комплексов — от разведанных и подсчитанных богатств недр до бесценной таежной красоты. Можно рекомендовать любителям и знатокам природы Забайкалья подумать над выделением здесь, в черкасовских местах, ландшафтных заказников или памятников природы — это было бы вполне своевременно.

___________________________
Ф. ШТИЛЬМАРК
* Эти выражения из суеверного обычая говорятся почти всеми промышленниками вслух или про себя при всяком убое дичи.


Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: