Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Весна на снегу

Борис ПЕТРОВ
Ей-богу, градусов двадцать сейчас в лесу! На рассвете мороз всегда сатанеет... Полчаса просидел, а задрог окончательно. Ничего себе, весенняя зорька. Главное — в резиновых сапогах. Сперва лапы стискивало, будто в ледяных колодках, теперь вовсе немеют. Не-ет, больше сидеть нельзя, совсем без ног останешься. Светает уже заметно, хотя по времени вроде бы рано. Потому, что кругом снег — белый экран. Скорее бы восход, да и отмучиться! Подвергать себя такому риску — цена непомерная (роман, кажется, или фильм какой-то был — «Дожить до рассвета»...). Больше не могу, надо подниматься и разгонять кровь — приседания какие-нибудь делать, ногами сучить, а то... Я зачем-то повернулся и внезапно увидел сбоку за спиной: здоровенная птица на белом снегу — глухарь! Он неторопливо и величественно двигался по снежно-мраморному полу, словно дворцовый церемониймейстер по паркету, голова горделиво вскинута, крылья приспущены — «парадным шагом», высоко задирая перед собой растопыренные лапы-кресты. Токует, что ли, на ходу? Но тут я почувствовал, что голова дальше в ту сторону не «завинчивается», требовалось податься всем корпусом. А это невозможно, он меня может увидеть так же прекрасно, как и я его.
Осторожно-осторожно я отвернулся, немного посидел неподвижно и стал еще медленнее поворачиваться к нему. За это время он успел заметно удалиться и стал виден с хвоста. Ага, сейчас точно слышу: щелкает! Заскрежетал... Не останавливаясь. Токует! На снегу. Вот совсем скрылся за толчеей тонких серо-зеленых стволиков, вновь замаячил в другом месте. Может, вернется? Нет, растворяется в серой чаще, Кое-как я высидел еще малость, но больше его не увидел, и пощелкивание сошло на нет. Не могу дальше терпеть, надо подниматься и срочно унимать дрожь на ходу.
Наст и в самом деле был тверд и прочен, как белый саянский мрамор: даже там, где только что прошел тяжелый глухарь, еле-еле различались лишь цепочки от когтей. Зато путь поверху был открыт «в любую сторону моей души»!..
Утренний обход окрестного района принес обнадеживающее открытие: в монотонно-сером, как шинельное сукно, осинничке там и здесь были разбросаны острова хвои — по всей видимости недорубы, остатки когда-то порядочного бора. И всюду в них попадались признаки присутствия глухарей: зимний помет, старые наброды, сосновая поедь на снегу. Получалось, что вся площадь километра полтора-два в поперечнике могла быть разреженным глухариным токовищем, по которому им вольно бродить, пользуясь утренним морозом. Что ж, допустим, ток я нашел, но как на нем сейчас охотиться? Совершенно необычная для меня обстановка: глухари есть, да «неухватисты», ума не приложишь, как с ними совладать...
Я приехал в Сибирь, имея вполне приличный опыт охоты на глухариных токах,— первого краснобрового красавца приволок в избу лесника еще пятнадцатилетним юнцом. Несколько весен до того слушал завораживающую лесную песню, скакал под нее, обмирая от страсти, но охотничья удача ускользала из рук, чаще всего по причине юношеской горячки и неумения совладать с собой в самый ответственный момент. И все же случилось — вот он, глухарь, подвешен в сенях на прочный крюк за связанные лапы, крылья развалились — громадина! Охотнички, все взрослые мужики, один за другим возвращались из леса, а в сенях такой натюрморт... Каждый спрашивал: и кто это у нас сегодня заполевал? А я сидел на лавке за столом, пил чай, пунцовый, как помидор, от гордости и удовольствия, и весь светился.
Было то в глуши далеких вятских боров 2 мая еще более далекого теперь года. Первый, но вовсе не единственный... Правда, после окончания института мне пришлось жить в разных местах, где глухари не водились. Но так и оставались мечтой, радужные переливы которой с годами ничуть не блекли.
И вот Сибирь. Конечно же, в марте я отправился искать «черты». Предприятие было вполне авантюрным: не зная местности, только по карте все воображал, не имея представления о каких-то здешних особенностях. Но не испытывая ни малейших сомнений: а чего там? Охоту на токах знаю, в Сибири их просто больше, так что все должно быть проще — поехали! И что вы думаете? Безрассудству везет...
Я уже возвращался по засыпанному снегом зимнику к шоссе, как вдруг увидел на обочине крупные рваные следы-трезубцы — глухарь! Ну-ка, ну-ка?.. Прошел по наброду метров триста и — какая вспыхнула радость! — несколько раз увидел, что петух легко, в два-три пера, расписался на пороше крыльями. Я же говорил!.. Непонятно, правда, откуда он тут взялся: мелкий осинничек-березничек вокруг никак не соответствовал моему представлению о настоящем токовище — для глухариного действа потребен корабельный бор, по крайней мере окрайка мохового болота. Местность же вокруг никак не укладывалась в привычные представления. Однако и «черты» — вернейший признак... Правда, кое-где сквозь голый осинник просматривались темные хвойные куртины. Да и выбора у меня не было. Так что решил обязательно побывать на этом месте в пору весенней охоты.
Сезон в тот год открыли, кажется, с первого мая. Когда я накануне поделился планами с одним из новых приятелей, тот удивился: «В тайгу?.. — (Это я позже усвоил, что тайгой здесь называют любой лес, даже такой осинничек-жердняк). — Да там еще снегу по пояс!» — «Как это по пояс... А зачем открыли охоту?» — «Так срок же по утке, как раз речки вскрываются, самый пролет. А в тайге...»
Разумеется, я ему не поверил. По пояс... В городе уже отбушевали ручьи великой талицы, по набережной носились артельки скворцов, суетились трясогузочки, в газонах на пригреве лезли первые кончики зеленой травы. По пояс... Может, он имел в виду настоящую далекую тайгу? Весна торжествовала вокруг наглядно и несомненно. По дороге я улыбался, вспоминая предостережения своего скептика: под городом поля прели, и на них выползли первые нетерпеливые трактора. «Боронят уже, Витя, боронят, глянь! А ты меня пугал».
Но в коренном лесу все показалось иначе. Дороги имели вид совершенно... скажем так, мартовский — с ручьями в ледяных руслах, по сторонам царили глухие нетронутые сугробы. До места я проехал, но о том, чтобы свернуть на обочину, думать было нечего. Странно все-таки ведет себя весна в Сибири... Пришлось машину оставить прямо в колее, раскидывать рядом снег, чтобы разложить костер. Допустим, у меня надувной матрац и спальный мешок — переночую. Но как охотиться в таком зимнем пейзаже? Я был в полном недоумении. Да что теперь сомневаться, приехал — надо действовать, обстановка сама подскажет. Прежде всего вечером сходить на подслух, он может многое прояснить.
От сосновых куртин, где в марте попался следе «чертами», было недалеко. Я отошел от машины с полкилометра и... увидел глухариные тройчатки поперек дороги! Ага, все-таки я не ошибся в мартовскую поездку — не подвел меня глухариный опыт! Мощные глубокие на талом снегу отпечатки деловито уходили в глубь осинника именно в том направлении, которое и предполагалось. По талому — значит, незадолго передо мной. А там, в соснах, он вспорхнет и усядется на излюбленное дерево, станет ждать рассвета. Все правильно («все по путю»,— недавно услыхал я от одного здешнего старика). Хотя, конечно, этот снег вокруг... Непривычно. На Вятке нередко бывало, глухарь на закате прилетит, усядется в сосновую маковку да еще и пощелкает — как-то собенно «крэкает». А то и пустить несколько настоящих песен с полным набором колен — как будто с вечера разминается, готовясь к большому утреннему концерту. На Вятке! Там мы охотились, когда снег полностью сходил, — ну, случалось, застанешь в бору белый «черепок». А тут... Все же я как-то не представлял себе, чтобы мошник запел в зимнем лесу. (Впрочем, здесь и слова такого нет — «мошник», не употребляют, зато глухарок все называют копалухами.) Ладно посидел я на обочине дороги у следа, послушал, пофантазировал — свою зорьку оттоковал, можно возвращаться на стан, готовить торжественный ужин в честь открытия сезона. За ночь оттаявшую снежную поверхность должно прихватить — по насту я к нему и подойду.
Однако утро принесло еще одно разочарование: заморозило лишь тонкую корку снега, ровно настолько, чтобы сотворить ужасный хруст при ходьбе. И если бы дело ограничивалось одним этим шумом. На каждом шагу я проваливался по самое... покуда можно проваливаться. Но главное злодейство состояло в том, что проваливался не сразу. Вытаскиваешь из глубины ногу, задираешь и, кажется, поднялся, держит. Но стоит опереться на нее, обязательно обрушишься. Не ходьба — изощренная пытка. Шагов пятьсот отделяло меня от сосен, и все — словно по бесконечной крутой лестнице в пятьсот ступеней. Мучение и только. Да еще на каждом шагу — надсадный дрызг, нестерпимый грохот. Сделаю шаг-другой — настороженно замру, отдыхаю и прислушиваюсь. В результате к соснам добрался, когда уже рассвело. Совершенно стало безнадежное занятие: с таким громом да на свету — какой может быть подход?! Я понял, что заря пропала, неудача полнейшая. Главное, непонятно, как вообще себя вести в этих условиях?! И уехал бы в тот же день домой, если бы вдруг не увидел глухаря.
Уже совсем рассвело, я отдыхивался, привалившись к шершавому стволу, в этот момент послышалось мощное хлопанье крыльев и недалеко впереди в кудлатую зеленую верхушку сосны уселся огромный петух. Я замер... Он тоже сперва окаменел, прислушиваясь, потом зашевелился, стал по-куриному нырять шеей. Наконец несколько раз осторожно кэркнул, снова прислушался, пощелкал... И — вот оно! «Тэк, тэк, тэк, дк-дкдк...» Величаво распустил веером хвост, вскинул голову — поет! Я же говорил, говорил, что должен быть ток — по времени им пора! Вот еще одно колено выдал, третье... Ха, сам прилетел и сел на виду!
А он тем временем вдруг «сложился» в будничное обличье и принялся... общипывать сосновую хвою вокруг. Нечего сказать, хорош рыцарь! Страсть, мол, страстью, а жрать тоже хочется, час уже поздний. И копалух вокруг не слышно. (Да какие ж сейчас копалухи — им ведь о гнездах положено думать, а вокруг непочатые снега!) И все же он токовал. Не яро, не взахлеб, но токовал. В общем, полчуда мне пока выпало. Но получалось, что надо было еще раз попытать счастья — завтра на рассвете. Теперь я и его сосну знал, и след к ней по глубокому снегу пробил — доберусь без мучений.
Весь день я на стане неторопливо занимался хозяйством, а больше глазел вокруг, прислушивался-принюхивался к необычной обстановке снежной весны. Все было внове. Хотя вокруг простирался мир девственно белых, уверенных в своей мощи снегов, во всем уже ощущалось, что лес не совсем зимний. Утром где-то долго и надсадно ухал голубь — оказывается, витютни прилетают, когда проталинами еще и не пахнет. Интересно... По березам перелетывали суетливые дрозды, над белой поляной парил задумчивый канюк. А дятлы барабанили! Словно войска собирались окрест на решительную битву. Безусловно, их звонкие трели — один из самых заметных голосов весны, будоражащих душу и создающих особое торжественно-ликующее настроение. Но в момент глухариного тока!.. Одно из самых сокровенных чудес весеннего леса — тихая ворожба лесного монаха в таинственный час темнозорья. Это мы так говорим — поет, на самом деле он просто бормочет сам с собой — так шепчут молитву... И тут как грянет спросонья ранний дятел в свой громогласный барабан: дрр-рр! По всей повадке видно — фанат тяжелого рока: ну не способен он понять, что рядом — священнодействуют!
Надо заметить, голоса у дятлов разные. Вон в стороне какой-то пускает трели нежные, переливчатые, словно выбрал для игры звонкий ксилофон: трррь!.. трррь!.. Экий меломан. А справа в осиннике другой — как даст-даст! Будто там не птица величиной с кулак, а медведь забавляется с расщелиной, ствол повдоль раздирает — до того мощным утробным голосом рычит дерево. Еще из одного угла доносится глухое бормотание какое-то, словно на весь мир обиженного буки...
Говорят, по этим серенадам дятлихи выбирают себе «дролю» — с кем вместе строить дупло и выращивать деток. Странно, неужели у них семейное счастье зависит от того, кому какой достался сук?.. Хотя... Ведь дятлы сами выбирают себе лесины — музыкальные инструменты. Вот и сказываются пристрастия каждого: этот весельчак, а тот угрюмый. А весельчак-то, глядишь, певун да плясун, только в семейном вопросе ветрогон. Зато мрачноватый ворчун — домовитый трудяга. Вот и попробуй выбери судьбу. Впрочем, дятлихи, поди, преотлично во всей этой музыке разбираются.
Вот бы и мне разобраться в своих проблемах: глухарь есть и уже поет (при сплошных снегах!). Но как к нему подступиться? В прямом, так сказать, и в переносном смысле... Из-за наста на ходу такой хряст и рык — никогда не подойди, он ведь меня раза в три дальше засечет. Стало быть, вариант один: прийти затемно, за час до рассвета, пришипиться и ждать. А когда он распоется, под «точение» можно шагать хоть по железной крыше. Так что жарь, топи, солнце, весь день зимний снег, но пошли, ночь, с вечера морозца! Чтобы на рассвете наст держал поверху, тогда я — хозяин положения.
Видать, услышал лесной бог мои молитвы — ледяную броню (позже я узнал: старые сибиряки называют ее чирем) перед рассветом заковал колом! Когда я в темноте отправился на ток, то сперва для верности старался пользоваться своим протоптанным накануне следом. Но он так затвердел, что шагать по нему было совершенно невозможно: ямки глубокие, жесткие и с «развалом» наоборот (я же шел навстречу своим утренним шагам), с косолапиной вовнутрь. Да и не было в этом никакой необходимости: твердая крыша абсолютно уверенно держала мой вес. До нужного места, с которого группа сосен обозначилась сквозь осинник, пошел легко и быстро. Нашел поваленное дерево, уселся удобнее и стал слушать тишину.
Но лесной бог, наверное, подшутил, выполняя мою просьбу. Мороз-воевода в то утро был до того свиреп, что вскоре стало ясно: долго мне тут не высидеть. Одет ведь был на обычную ходьбу, а главное — ноги... Надо быть совершенным болваном, чтобы отправиться, скажем, на подледную рыбалку в резиновых сапогах, а получилось-то оно самое! Меня скоро начал бить колотун, лапы в проклятой резине вовсе онемели. Но и уходить было глупо, уже заметно светлело, и пару раз мне мерещилось в глубине осинника — что-то вроде пощелкивало, подозрительно шелестело. Как вдруг я оглянулся назад и — вон он, глухарь, черный баран на белом лугу...
По дороге домой, уже сидя за рулем, я пытался осмыслить итоги пережитого в этой поездке. В общем, завершилась она поражением. И недоумением. Ток-то я обнаружил, но все на нем происходит не так, как представлял раньше, не по известному классическому сценарию. Настоящих вечерних слеток пока нет — подслух отпадает. Да и утром не сидят на излюбленных соснах — гуляют себе по снегу «припеваючи», а к такому бродячему певцу-менестрелю обычным манером не подойти. Тем более что на снегу светлее — все происходит на виду... Ждать, когда сойдет снег? К тому времени закроется короткий сезон охоты. В общем, вопрос, «рек-бус», как выражался когда-то эстрадный юморист. А я был так уверен, что все знаю о глухариных токах!
Обычная, надо признать, ошибка возраста: молодым всегда кажется, что они уже все постигли и самого старика Бога за бороду ухватили — отстаньте вы со своим древним опытом, надоели бесконечные поучения! (Ха, вот даже понял, что сам уже не молодой. Мудрею...) Только непонятно, что дальше делать?
В ту первую весну я больше на глухарей не поехал: не только от растерянности, но и хотелось захватить сразу побольше новых впечатлений. А когда в конце следующей зимы снова принялись бередить душу мечты о предстоящем весеннем сезоне, начал снова и снова возвращаться мыслью к своему глухариному току. За год я уже кое-что узнал об особенностях сибирской природы, начал на деле понимать. Например, характер здешних весен. Прямо сказать, ну о-очень своеобразный.
Совершенно невозможно, сидя дома, угадать, что там на самом деле происходит. Думаешь, рассчитываешь, воображаешь. А приезжаешь на место — словно в другую страну. Или непостоянство здешней погоды, переменчивость просто невероятная! Никакие приметы не действуют. Не редкость, за три дня в тайге — три разных «весны». Ах, какая же ты у нас красотка неверная! Я сперва переживал: поздняя нынче выдалась весна, затяжная, всю душу извела. А она не поздняя — просто сибирская, здесь все такие. Кое-что новенькое я к предстоящему сезону все же надумал. Но об этом чуть позже...
Зная, что машину пришлось бы бросить на дороге без присмотра, отправился на этот раз рейсовым автобусом. От поселка по зимнику прошел нормально, хотя рюкзак был увесист. Последний участок предстояло одолеть лесом (по местному выражению — «ломить в целик»). Там и оставалось-то недалеко, но... Шапку сразу скинул, над головой клубился пар, словно вывалился из бани. И назад повернуть с полпути глупо. Я чертыхался, мучился, проклинал свой авантюризм, однако медленно шагал и шагал. К концу пути физически ощущал, что похудел на несколько килограммов. Но все же доплелся к намеченному месту. Между прочим, в этот раз понял смысл старинного сибирского пожелания отъезжающим: «Путь вам дорогою!» Раньше думал: тавтология какая-то! Ан нет. Путь — дорогою: а то ведь можно угодить, как я сегодня.
Разгреб снег до рыжей травы, набросал на нее хвойных лап, принялся ставить палатку, однако колышки не лезли в каменно-мерзлую землю, пришлось кое-как привязывать растяжки к окрестным ветвям. Ночью, естественно, принялся давить мороз, да что-то уж больно круто. Но примус тихо фырчал в углу палатки синим спиртовым пламенем, тепло быстро разлилось по всему внутреннему пространству, хотя стенки и пол оставались ледяными. Над вершинами деревьев яростно сияла космически стылая луна, в лесу было светло от сверкающего снега. Рассвет пришел зимний... Ну какая может быть глухариная охота? Неторопливо напившись чаю, я на восходе отправился погулять.
А они, оказывается, токовали! Ночная пороша открыла мне такое, чего я и предположить не мог. Вспомнились даже слова одного классика: вдохновение в творчестве — это такое состояние, когда вдруг становится ясным все, что раньше в замыслах было смутно и неопределенно. Я подумал: и пороша — это как вдохновение в природе, все становится наглядно видным и понятным!
Вот утренний глухариный след. Какое-то время петух просто шел, но вдруг начал манерничать: расстояние между крестами стало вдвое больше — словно он принялся мерить поляну шагами. А затем засеменил, засеменил, ставя лапы вплотную одна к другой, и по бокам непрерывной крестовой строчки появились борозды от волочащихся крыльев. Его походка менялась в зависимости от колена токовой песни! И вдруг на пороше — мощный удар обоих крыльев, след прервался на несколько моих шагов: тут он вспархивал, громко хлобыща в воздухе. Токовал мой родной петя-петушок, токовал, и не как-нибудь, а по полной программе! По морозцу, на непорочно белой зимней пороше. И если бы я пришел раньше, то...
altНет, все равно по громоподобному насту да на свету к нему не подойти. Кабы сидел на дереве, и то сложно, а так — вообще... Единственный вариант — сегодня, используя порошу, определить самые любимые их уголки, а потом приходить затемно — ждать. Да-а, любопытное это занятие — ток по насту: все необычно, требует новых собственных решений. Но этим-то и особенно интересно! Короче, за утро я обошел всю округу, все, что надо, увидел и на этот раз, кажется, действительно все понял, сообразил всю систему непривычной охоты. Теперь держись, глухарь!
На следующее утро я отправился на настоящую охоту, обуреваемый жаждой реванша за предыдущие поражения, и с холодной решимостью: победить! К заранее намеченным соснам пришел спокойно, уселся на повалину и притих. На этот раз я мороз презирал: на мне были чулки из собачины и бахилы, меховая жилетка, даже рукавицы-мохнатки, которые постелил поверх мерзлого бревна, чтобы снизу не студило, — тепла принес с собой с запасом! К тому же при мне было «новое секретное оружие».
Мысль моя перед поездкой развивалась так: по насту ходить «шарковито» (еще одно подхваченное сибирское словечко — такие они попадаются сочные! ) А вот мы вооружимся... слуховым аппаратом. Почему можно вострить зрение прицельной оптикой и не помочь слуху тоже технически? И вот — маленькая такая коробочка в форме продолговатого пельменя, которая закладывается за ухо, а короткая тру
бочка от нее помещается в ушное отверстие. Щелк! — тронул рычажок-включатель, и... молчаливый предрассветный лес вокруг вздохнул легким ровным шумком. Откуда шумок? — ни дуновения нет в этот мертвый час. Легкий, равномерный, иногда со слабым пощелкиванием... А-а, да это радио-фон, который дает любой приемник! К тому же, пропустив живые звуки леса через электронную схему, он лишал их натуральности непосредственного восприятия. Разница получалась, как если бы слушать живого зяблика на залитой солнцем поляне или — дома с пластинки «Голоса птиц». Позже обнаружились и другие свойства прибора...
Когда в лесу принялось, как тут говорят, отбеливать на востоке (или я еще слыхал: «начало зориться»), мне стало нет-нет чудиться, будто в маленькой слуховой коробочке завелась какая-то насекомина и затеяла пощелкивать внутри уха легонько, но настойчиво. Звуки были непривычно меленькие, но умом я сразу сообразил: в этом месте в такую пору ничего иного просто не может быть! Глухарь... Попытался выключить аппарат, чтобы убедиться въяве, но уши будто заложило ватой. Пришлось снова двинуть рычажок. Да, явно пощелкивает и явно глухарь. Я утвердился в этом решении по несомненному ритму, которого не могло быть у любого случайного источника. Теперь нужно определить направление.
Но как раз этого-то я не мог сделать с помощью своей техники! Не было у нее такой простой способности, не предусматривалась конструкцией! Я медленно поворачивал голову то вправо, то влево «до отказа» — пощелкивания внутри уха раздавались одинаково тихо. Вот так штука, подобного подвоха я не ожидал. А пощелкивания в ухе не умолкали, и ритм был — хорошо знакомой мне глухариной песни. И что же теперь делать? Полчаса сижу, кручу головой, как филин на суку, а ничего не могу предпринять. И время уходит, самая лучшая сумеречная пора.
Та-ак попробуем рассуждать логично. Слышно его все время одинаково, значит, сидит на дереве. Самая заметная кучка сосен поблизости находится вон в том направлении, хотя виднеются еще и разбросанные порознь... Что ж, придется рисковать. Надо тихонько, но немедля подвигаться к соснам. Распелся он уже азартно, «капанье» слышу хорошо, а за ним должно следовать «точенье», когда можно шагать. Пока второго колена аппарат не берет, но я могу довообразить его по ритму песни. Риск несомненный, да иного ничего не придумать.
Шагаю... К глухарю — под песню! Странная, конечно, песня — «искусственная». Но шагаю! Настик предательски крошится под ногами: хрыч, хрры, хрры... Очень рискованно идти под полпесни... А тут еще и ритм ее почему-то стал сбиваться. «Т-к, т-к, т-к...» — и вдруг вместо положенной паузы, когда он «точит», снова: «Т-к, т-к, т-к...» Что за ерунда такая?!
Если б я все слышал без аппарата! Сразу бы понял: просто их стало два, поют, перебивая и подзадоривая друг друга. Да и звуки доносились бы с разных направлений. А так... Кончилось тем, чем и должно было: донесся один громкий звук взлета, чуть спустя — второй... Испортил зорю, распугал токующих, э-хо-хо! Не получается у меня по насту, все проверенные классические правила не срабатывают, а своих новых не могу сообразить...
Совсем рассвело, петухов я разогнал — можно шагать спокойно. Пропала заря. Теперь долгий весенний день придется бездельничать на стане в ожидании следующего утра, э-хо-хоо... Одно утешение: в запасе еще есть время, и я, наконец, все, все знаю! Ну не может быть, чтобы не повезло наконец, хотя бы в награду за мою настойчивость! До чего докатился, на авось стал надеяться. А что такое авось? На счастье осталась надежда, на счастье! (Русский-то авось, выходит, синоним русскому счастью?) А без счастья, как известно, «и по грибы не ходи». Тем более на глухариный ток. Охота она и есть охота.
День тянулся в ожидании вечера. (Живу от зари до зари, сам — как глухарь сейчас, только и жду заката-восхода.) А тем временем принялся подшумливать веселый весенний ветерок, все упруже и настойчивее. Ветер был молодой и сырой, как в мартовскую оттепель. Голые деревья раскачивались вокруг и роптали; березы, словно в мольбе, простирали гибкие ветви в одном направлении, покорные ветру; сучья вокруг постукивали, поскрипывали. Ветер дул, дул, и к сумеркам надул-таки снег — сырой весенний буран-чикс крупными мохнатыми хлопьями. Он принес в мою душу тихое отчаяние: всякие надежды на утренний ток пропали. Эх, весна ты, весна сибирская...
Видимо, ближе к середине ночи ветер выдохся. Я проснулся — не от холода, а от тишины. Не шевелясь, лежал в плотной темени палатки и, прислушиваясь, улавливал пухово-легкий шорох снежинок по натянутой парусине. Наверное, там теперь все засыпало... и костер завалило. Еще одна заря пропала. Но досадовать на природу и возмущаться бесполезно — себе дороже. Зато высплюсь от души, снегопад теплый, и торопиться некуда. Повернувшись на другой бок, снова заснул.
И привиделся мне огромный черный глухарина на белой поляне. Он молча принимал все положенные ритуальные позы, расхаживал, подпрыгивал, важничал хвостом и все передо мной, никуда не уходя. Я наблюдал представление довольно равнодушно: «А! Это мы все видели. Ты вот запой, запой по-настоящему!»
И он запел... Сначала редко, неохотно, затем все более распаляясь и впадая в раж. Как он пел! Жарил раз за разом без передыху. Я даже проснулся от волнения.
В палатке по-прежнему темно, вокруг немая тишина, и...«дак, дак, дк-дк-дк-тщжж...». Поет. Ффу, до галлюцинаций докатился с этими глухарями. Вот снова «ддак, дак, дк-дк-дк...». Токует! Наваждение какое-то. Не может ведь такого быть? Не может.-.. Но я же не сплю, не сплю — вот, специально, глазами поморгал, рукой шевельнул — не сплю. А глухарь токует, жарит песню за песней. Да что же это за чудо, в самом деле? Где-то совсем рядом от палатки... Невероятно. Но поет! Несколько отдельных сосен вокруг стана разбросаны, я ходил к ним за сучьями... (Начинаю всерьез думать, что токует рядом?! Ну, дошел...) Когда ж он появился? Что ток здесь «нестационарный», я уже понял: меняют они места. И мог он прилететь или прийти перед рассветом. Выходит, сейчас за стенками палатки уже светает? Какого же дьявола я тут разлеживаю?!
Наверняка кто-нибудь не поверит: мне пришлось «под песню» выкарабкиваться из спальника, одеваться, натягивать обутки, «под песню» заряжать в палатке ружье, расстегивать створки выхода... От засыпанного снегом костра до сосны, под которую после выстрела рухнул на порошу петух, было ровно 83 шага. Половину из них я проскакал — под песню! — пока не увидел его на фоне посеревшего неба. Снег, правда, сверху уже не валил, он лежал окрест белой и сырой теплой новиной, оставлявшей печатные следы.
Чудо? Несомненно. Обыкновенное дело: настоящая охота полна чудес — потому она и охота. Ну, правда, и сам я в некотором роде заслужил его своей «преданностью идее». Конечно, все не так, как в Европе. Но если очень захотеть, если постараться! По крайней мере, вот хоть чудо выручит. Охота она и есть охота!
А что касается снега... Да не ждет тут никто, пока он, наконец, весь сойдет! Шагаешь лесной дорогой — сбоку вытаяла верхушка муравейного холма; я сперва собственным глазам не верил: вокруг сугробы по колена, а мураши выбрались, вяло шевелятся темноко-ричневой шубой. Стоит береза «по щиколотку» в снеговой лунке — из расщелины в белой коре сочатся светлые капли. Бабочки-крапивницы порхают над белыми сверкающими просторами, вялые пауки ползают на поверхности. Даже вальдшнепы начинают тянуть, когда в осинниках еще и проталин нет, — кто бы сказал, сам не поверил.
И такое случалось: настоящая гроза с громом и молнией — помните, как у Тютчева: «Люблю... в начале мая!» Только громокипящий кубок с неба низвергся густым бураном. И после него картинка: стоит небесно-синяя медуница в обтаявшей вокруг фарфоровой чашечке из снега... Вся весна у нас тут на снегу. А чего ждать-то, сколько еще терпеть? Нет уж, мы и на нем свое отпляшем! После растает, куда он денется.
Вот он, глухарина, свершилось! (Господи, какая же у него толстая шея — еле обхватываю ладонью...) Торчать на стане в самую пору утреннего ликования, когда вот-вот взойдет солнце? Не хочу. Пойду поброжу, буду дышать полной грудью этим сырым снеговым воздухом, слушать птиц, поживу утро лесом, весенней радостью! Неторопливо, вкусно похрупывая сапогами по сырой пороше, я направился к тем соснам, у которых переживал вчера рассвет со слуховым аппаратом. Вот и мое бревно, присядем, покурим...
Ага, я же говорил! Опять поет петух в соснах, поет! Все как положено: щелкает, «точит», вовсю наяривает. Жив, жив мой ток!
Радость от этого чувства — ты уходишь, а песня после тебя на земле остается! — показалась мне ничуть не меньше, чем восторг, вызванный первой, такой чудесной победой сегодняшнего утра.
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: