Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Первый и последний

Сергей КУЧЕРЕНКО

 

Тот, во всю мою жизнь памятный, полный всяких впечатлений и событий выезд на осеннюю зверовую охоту спаянного коллектива охотников бригады боевых кораблей был хорошо спланирован и всячески обеспечен. В район предполагаемой охоты загодя выехали на «виллисе» опытные, отлично знавшие те места таежники. К вечеру пятницы они не только дотошно обследовали угодья, но и поставили просторную лагерную палатку, напилили дров; из настрелянных фазанов и рябчиков и наловленных форелей и хариусов приготовили экзотический ужин на всю чертову дюжину персон, точно по графику прикатившую на тяжело загруженном «студебеккере» умопомрачительной проходимости.
По правде сказать, то был не совсем обычный выезд на групповую таежную охоту: он состоялся по поводу успешнейшего завершения призовых торпедных стрельб бригады на первенство Военно-Морских сил Советского Союза. Оказавшийся в лучах славы комбриг изъявил желание отдохнуть от долгих изнурительных штабных учений, тренировочных походов, показательных атак и завершающего «сражения» непременно в тайге — «вдали от шума городского», в компании любых ему «морских охотников», в числе которых были и командиры начальных рангов, благодаря которым вроде бы безнадежно проваливающиеся состязательные стрельбы неожиданно завершились блестящим финалом.

По детально расписанному «охотничьему сценарию» нам предстояло сделать два загона на копытного зверя в субботу и один на следующий день с тем, чтобы к воскресному вечеру вернуться на базу. Все шло хорошо, но уж больно много было взято с собою всяко-разной еды, особенно «самой-пре-самой», и горячительных напитков, в том числе ромов и коньяков. Я тактично напомнил комбригу, что выезды на всякую охоту, а особенно таежную, несовместимы с чрезмерно обильными застольями и возлияниями, но он насмешливо осадил меня навскидку: «Вот вы и организуйте эту охоту по всем статьям своих инструкций и правил, а отдыхать и расслабляться предстоит мне. За непорядки мой спрос будет с вас — как с председателя КВО».
Впрочем, на ту охоту я загодя отобрал людей серьезных и знающих, отказав любителям при случае «набраться сверх меры», как в той же мере не имеющим опыта таежных охот на строгого зверя. Еще до вечернего большого сбора вокруг костра мы обстоятельно проиграли и расписали все возможные варианты предстоящих загонов, распределили роли, продумали сигнализацию для плановых и непредвиденных ситуаций. Около 20 часов я доложил комбригу о полной готовности «морских охотников» к предстоящим баталиям, и он дал полушутливую команду: «По местам сидеть, есть и пить, вспоминать и планировать, уставную субординацию при этом не забывая».
А через два часа обильного и бурного все-таки «великокняжеского» ужина я по знаку комбрига дал другую команду: «По местам лежать, крепко спать и настраиваться на подъем в шесть ноль-ноль». А уже через полчаса палаточные стены и купол из крепкого брезента тяжело шевелились от богатырского дыхания и дружного храпа сыто наевшегося и в меру захмелевшего люда, переполненного счастливыми ожиданиями.
И какой чудной была первая в ту осень наша таежная ночь! Безмолвная, загадочная, насквозь пропахшая хвоей, палым листом, лесной прелью. Комбриг сидел на раскладном шезлонге, закинув ногу на ногу и широко разбросав руки, глядел в черное небо, густо усыпанное с курсантских лет знакомыми созвездиями, дышал полной грудью и пересказывал мне события того вовек незабываемого дня с призовыми торпедными стрельбами. Словно я о них ничего не знал. Словно не мне в последние минуты нашей бешеной атаки комбригом было отчаянно брошено в эфир: «Тунец двадцать четыре, Тунец двадцать четыре, убереги Финвала от позора». Словно не мне удалось тогда не просто спасти бригаду «тунцов» под командованием
«Финвала» от провала состязания, но завершить его полнейшим успехом.
Ах, какая то была атака! Задолго до визуального контакта три дивизиона малых тоннажем, но мощных двигателями и сильных вооружением кораблей взяли «вражеский» крейсер в клещи, потом по команде комбрига на огромной скорости ринулись в бой. Но громадная, при том же быстроходная и маневренная цель умело и решительно уклонялась от «тунцов» и выпущенных по ней торпед. С крейсерского хода ее могучие турбины начинали работать на полный задний — и торпеды проходили по носу. А через несколько минут она развивала максимальную скорость вперед, чтобы торпеды следующих кораблей оставить за кормою.
А от моих тому крейсеру увернуться не удалось. И не потому, что я с тремя ведомыми «тунцами» оказался умнее других — я просто перехитрил командира «неприятельского» корабля. В бинокль через разрывы дымзавес я увидел огромные буруны от форштевня и за кормою крейсера, уходившего от нас на максимальной скорости, и не без основания предположил, что, как только мои торпеды будут выпущены по цели с упреждением на ее предельную скорость, она тут же даст задний ход, да еще, чего доброго, ляжет на циркуляцию... И потому я установил на прицеле угол атаки не на фактические параметры движения крейсера, а на ожидавшиеся. И просигналил этот угол «по пятам» мчавшимся за мною «тунцам»...
И принял «враг» на свое днище шесть торпед с настолько мощными боеголовками, что бороться за непотопляемость было бесполезно.
После залпов нам было положено как можно быстрее повернуть на сто восемьдесят градусов и на противоартиллерийском зигзаге уходить от греха подальше, что и делалось. А в эти минуты меня еще лихорадило: «Как прошли торпеды? Кто кого перехитрил?» Секунды растягивались часами, в эфире творилось несусветное, команды и донесения сливались в единый гул... Но вот «Финвал» успокоил всех разом:
«Тунцы, тунцы, крейсер противника потоплен, поздравляю с победой, всем следовать в точку рандеву... Тунец двадцать четыре... Блестящая атака... Подойди к моему борту...»
Я встретил его с докладом у трапа. Он сильно толкнул меня в плечо, но тут же стиснул в крепких объятиях. А протерев мокрые глаза тыльной стороной ладони, тихо сказал мне в ухо: «Благодарен тебе до конца жизни. Заслуженное получишь официально. От меня же лично жди еще большего».
«Морских охотников» было десять. В их число не входили комбриг, его адъютант и бригадный повар. Мы разбились на две пятерки, в каждую вошло по два загонщика и три стрелка. Загоны «привязывались» к просторным распадкам, «цирки» которых, как бы исполинскими руками, упирались в низкий перевал пологого лесистого хребта. Шесть стрелков заняли удобные номера через сотню-другую метров — в зависимости от видимости и оружия и затаились в ожидании волшебных звуков, сравнимых разве что с заливистым лаем гончаков, вставших на след дичи.
Точнее сказать, на номера было «посажено» семь человек: седьмым был комбриг. Однако хотя в его руках имелся отличный для охоты по перу гладкоствольный «Зауэр», в расчет я его не брал, потому что он по дичи стрелял редко. Ему важнее было любоваться тайгой и ее «штатными» обитателями. А указал я ему место на валежине за густой стайкой елочек под могучим раскидистым дубом в бурой шубе жухлой листвы в сотне метров от себя. Этому моему решению он удивился, но успел лишь вопросительно вскинуть брови, как я полушутливо и с некоторой наглецой уже объяснял: «Вы ведь и ружье поднимать не будете, выйди на вас хоть медведь. А вот за мною ради расширения кругозора начинающего охотника понаблюдать было бы желательно».
Не знаю, почему я сказал «выйди на вас хоть медведь». В тех распадках водилось полно косуль, вполне обычными были изюбри, реже встречались кабаны. Медведи же осенью попадались разве что случайно, потому что в это предзимнее время они чаще всего жировали за водоразделом в густых и чистых дубняках или кедровниках... Скорее всего, я упомянул медведя потому, что очень впечатляюща эта зверина, комбригом на свободе никогда не виденная.
А он — медведь возьми и вызвали прямехонько на него...
Все возможные варианты событий предстоящей охоты я сотоварищи накануне мысленно проиграл и продумал, а вот этот в голову мне не постучался. И оказались мы с комбригом на грани беды. Впрочем, мой высокопоставленный сосед о ней и не догадывался.
А началась беда с того, что мой воинский командир, оказавшийся теперь под временным моим попечением, как и почти все далекие от охоты люди всех возрастов и обоего пола, имел о медведе весьма превратное представление, формировавшееся еще с бабушкиных сказок: это большой-де, неуклюжий увалень с простовато-добродушным характером, ласково и фамильярно именуемый Потапычем, Топтыгиным или просто Мишкой, которого кто только не обманывает и не дурачит, он же ни на кого не обижается, зла не таит, а лишь беззлобно рявкает.
Именно таким и увидел мой сосед по номеру медведя, неожиданно и бесшумно появившегося перед ним в каких-нибудь шестидесяти метрах. И предстал хозяин тайги громадным властителем в пышно лоснящейся черно-бурой шерсти. Движения его были неторопливы, он то и дело останавливался и, не теряя достоинства, оглядывался назад, то опуская голову «аки чугунный котел» к самой земле, замирая при этом, то высоко поднимая ее.
Мне-то было ясно, что таежный боярин уточняет, кто нарушил его покой, не желая с кем-либо связываться. Комбриг же, как потом признался, обрадованно заулыбался, решив, что сытый Потапыч просто не знает, с кем пообщаться, а еще лучше позабавиться и побалагурить. Мелькнула тревожная мысль: «Не вздумал бы стрелять, по нужному месту не попадет, мгновенно взъярившийся хозяин окрестных угодий может, чего доброго, и в наступление кинуться. Стрелок же и не помышляет, что этот будто бы невозмутимый увалень может быть легким на ногу, как барс, при том же потигриному злым и бесстрашным». И я как можно спокойнее, однако во всю силу голоса на басовых тонах, напирая на «ррр», прокричал: «Нестреляйте! И не показывайтесь! Беру медведя на себя!»
А медведь, услышав меня, круто развернулся и взметнулся на задних лапах, стараясь обнаружить вторгнувшегося в его владения человека. Он сверлил в мою сторону подслеповатыми глазами и шумно прогонял воздух через замечательно чуткий нос. И я помог ему себя обнаружить, вскочив и сделав в его сторону несколько решительных шагов, размахивая руками и подпрыгивая.
При таких неожиданных осенних встречах сытые, хорошо зажиревшие медведи обычно ретируются, нередко и поспешно, а случается — и по-заячьи драпают. И ничего зазорного в этом нет: звери эти необыкновенно умны и потому судьбу свою без надобности не испытывают, хотя и игнорировать себя не позволяют. На это я и рассчитывал.
Но сей верзила, увидев и опознав меня, в бега не ринулся. И потому, скорее всего, не умчался прочь, что позади себя почувствовал нечто тоже опасное. Ведь не просто же так то на меня зыркнет, то обернется глянуть вниз по распадку. В одну сторону торопливо посмотрит и в другую.
Соответственно острому моменту память моя воспроизводила когда-то говоренное отцом: «Бойся медведя, который себя не показывает, но не того, что шумит, ревет и пугает...» Мудрым охотником был мой батя, и память моя меня хранила. И потому-то я не запаниковал, а лишь предельно мобилизовался, когда засекший меня медведь сначала зафыркал: уф-фф, уфф, чуф-ф-ф, фуш-ш-ш... Да все громче, громче. А потом принял боевую стойку... Иутробно рявкнул...
Таким я увидел бурого медведя впервые. Шерсть на его загривке была вздыблена, зубы оскалены, клацают и цокают, кисти передних лап то вывернуты наружу, то бренчат когтями, голова высоко поднята... Но, погрозив мне этак несколько секунд, он ринулся на меня кособоко, взревев так, что мороз мгновенно пробрал кожу, хотя память услужливо наставляла отцовским голосом: «Бывает, и бросится на тебя, отпугивая, а ты не показывай ему спину и страх свой не обозначай, потому что всякий зверь его тут же улавливает, а особенно медведь». И я не показал и не обозначил, наоборот, пригрозил агрессору громким окриком: «Куда прр-решь?! Марр-рш назад!» И он вроде бы послушался: застопорил всеми четырьмя лапами, вскинулся на задних, разбросав передние и «показательно» выставив гребенки когтей, и уставился на меня, явно стараясь выяснить, напугал ли двуногого нахала или остался при собственных интересах.
И еще отец говорил мне: «Никогда нельзя предугадать, как поведет себя медведь в следующую секунду». И я был готов ко всему: убедит или уйдет, не теряя достоинства, — хорошо, ринется в атаку — встречу огнем. Добыть-то этакого боярина — честь! Одна сверкающая сполохами черно-бурая шкура чего стоит! Да и что жиром со всех сторон заплыл — издали видно. Лишь бы не увидел комбрига и не бросился на него. Смелым я знал его, хладнокровным, но ведь только недоумкам да хвастунам якобы страх неведом, им-то он, знал я давно, свойственен больше всего, а бахвальством они лишь жалко и наивно маскируют трусость. И еще я знал, что в стрельбе по бегущей цели мой комбриг был не ахти как силен и расторопен, в рукопашной же против могучего и ловкого, отважного и решительного зверя ровно ничегошеньки не стоил.
Теми раскаленными секундами я никак не мог выбрать самое верное решение, я только заклинал комбрига себя не обозначать. Он же в эти самые секунды... выстрелил по медведю раз за разом. И тут мне ничего не оставалось делать, как открыть по зверю пальбу, стараясь отвлечь его на себя. Однако таежный боярин четко уяснил, откуда по нему ударили и крепко обожгли, и ринулся точно на тот раскидистый дуб, где под елочками я недавно усадил Героя Советского Союза, на боевом счету которого было около двух десятков потопленных фашистских кораблей и судов.
По стечению непредвиденных обстоятельств Боярин был хозяином выбранного нами для охоты урочища тайги. Соперников он давно отмутузил и прогнал, владения свои надежно пометил и ревниво охранял, позволяя обитать на них, да и то скрепя сердце, лишь двум подругам, выращивавшим и воспитывавшим его детей, к которым, уместно будет отметить, не питает отцовских чувств, ибо все мужи в медвежьих племенах неисправимые собственники и закоренелые эгоисты. Более того, медведь медведю враг, к тому же каждый из них — прирожденный вор. А еще природа лишила его чувства солидарности и взаимопомощи, и потому попавший в капкан или петлю, кем-то раненный или просто занемогший добивается и съедается ничтоже сумняшеся и с превеликим наслаждением.
И неудивительно, что появление в личных владениях даже единокровного пришельца вызывает в хозяине прилив гнева и неукротимое желание прогнать непрошеного гостя и наказать, а при случае лишить жизни, закопать, проквасить и съесть. В некотором роде сходные чувства испытывает этот властолюбивый собственник при обнаружении у себя дома человека, хотя опасается его куда больше, чем собрата. Угрюмо интересуется его поведением, стремится узнать цель прихода, подолгу наблюдает, пусть и издали, не просто так любопытствуя.
Таким был и Боярин, к которому нагрянула аж толпа двуногих. Поначалу он решил было просто удалиться за пределы слышимости непрошеных гостей и переждать их присутствие на своих землях. Был он особенно умен, к тому же не чужд благоразумия. Так сказать, с лица необщим выражением. К тому же на обильно уродившихся ягодах, желудях и орехах в ту осень он надежно зажирел к первым заморозкам, а было первостатейных кормов так много, что к устойчивым снегам запасы жира вполне реально было даже удвоить. Зачем же собой, любимым, без нужды рисковать? Когда тебя никто не трогает. Когда жизнь хороша, потому что есть свой дом, полно харчей и завтрашний день никуда не денется. Он так и сделал, укосолапив в дальние закутки обширного своего «княжества».
Однако утром следующего дня двуногие объявились и здесь. Внимательно изучив обстановку, он почуял их со всех сторон и принял очередное благоразумное решение: удалиться на смутное время за перевальный хребет. И уходил он вполне спокойно, хотя изредка останавливался и прислушивался... Ему предстояло пройти совсем немного, как поперек его тропы дерзко встал один человек, потом другой, и раздались нахальные крики. И бурно вошло во все-таки неуравновешенное медвежье нутро озлобление, и стал он прогонять пришлый люд. Но когда в него принялись стрелять, озлобление переросло в ярость. И он ринулся в атаку. А бросился на того, кто первый ударил его и пролил кровь — который, оказывается, таился за елочками под большим деревом.
Он мчался на врага-обидчика с целеустремленной скоростью орла. Мчался на удивительно легких для тяжеленной живой груды плоти махах. В те мгновения он был воплощением мощи, ловкости и ярости. Он жаждал расправы над наглыми обидчиками, которых в те былые годы не трогал, предусмотрительно и вполне миролюбиво обходя стороной. И с каждым прыжком эта ярость распалялась, ибо в него одно за другим впивалось нечто убийственно горячее и разрывающее...
Он был уже полумертвым и понимал, что вот-вот окончательно рухнет. Но его сжигало желание в последние свои мгновения достать-таки обидчиков, чтобы умереть, погибельно подмяв их под себя... А не хватило ему для утоления жажды мести лишь одного мгновения...

Еще с детства со слов отца знал я и то, что нет в тайге зверя противоречивее бурого медведя. В те сумасшедшие мгновения я как бы слушал отцовские наставления: «Буряк — то неуклюж, то — стремителен, невозмутим и свиреп, труслив и отважен, добродушен — при этом злопамятен и мстителен... Может этаким тяжеловесом тащить по бурелому быка или коня, упрямо сокрушая все на своем пути, или нести в пасти на весу доброго кабана, в погоне же способен лететь птицей и настичь зайца...»
Но отцовский голос доносился до моего сознания как бы из кадра с ринувшимся в решительную атаку медведем. Он скакал галопом, наискось, занося лапы задних ног вперед передних и отталкиваясь всеми четырьмя разом, прогибаясь спиною в полете и складываясь в единую груду на приземлении. Он был как живой мешок с тяжелой ртутью, но мчался яростно и стремительно, решительно и целеустремленно. А я стрелял и стрелял и безошибочно чувствовал, что пули мои через одну достигают цели, но зверь на это не реагирует. Загнав пятый патрон в патронник карабина и вскинув его, я увидел медведя в каком-нибудь десятке метров от елочек под дубом, за которым во весь рост каменно стоял, подавшись вперед, мой комбриг, прижав только что перезаряженную двустволку к плечу и направив ее стволы на врага.
В следующий миг — всего единственный миг! — могло случиться всякое. Быть или не быть. Кто кого. Все или ничего... Или мы заимеем богатый трофей, красивая шкура с которого будет украшать кабинет славного адмирала, напоминая о роковых таежных мгновениях, или его самого придется долго лечить, а может быть, и... Подумать страшно мне и теперь, спустя без малого полсотни лет, сколь непоправимое могло случиться.
И странным образом растягивалось то мгновение, в которое должны были вместиться последние три быстрых медвежьих прыжка, и три выстрела — два ружейных и один карабинный. А потом... Потом зверь собьет человека с ног или мертвой тушей рухнет ему в ноги. А свитые воедино звериный рев и человеческие крики должны были разорвать покой гор, тайги и неба над ними.
И все это наконец-то свершилось. И весь мир накрыла оглушительная тишина.
И я ринулся к тому дубу, еще не зная финала драмы. Я скакал через камни, пни, валежины, ломился через кустарники, ужас замораживал меня, ибо я не видел и не слышал ни медведя, ни комбрига... А когда в глаза бросились оба разом, лежащие рядом — едва ли не в обнимку, ноги стали ватными, а ком в горле не давал ни кричать, ни говорить, ни даже шептать. И перехватило дыхание.
Медведь был мертв. Судя по тому, что черная кровь густо выливалась из простреленного виска, оборвала жуткую медвежью атаку моя пятая пуля, посланная на последнем прыжке Боярина. Но ведь этот почти сверхъестественно живучий зверь способен доставать и убивать с простреленным сердцем и пробитым черепом, в сущности, уже будучи мертвым, во всяком случае, за пределами жизни...
Я бросился к комбригу, распростертому да еще конвульсирующей черно-бурой глыбой, и услышал его насмешливый голос: «Такого мандража и на войне не испытывал...» Я схватил его за руки и затормошил, осматривая и пулеметно выспрашивая:
-    Что? .. Как?.. Где болит?..
—    Да цел я, не суетись... Он достал мои ноги уже мертвой лапой... Я видел, как входила в его башку твоя пуля и как вышла с другой стороны и упала... На той неделе ты спас меня на море и прославил. Теперь же я обязан тебе жизнью. Достань-ка из рюкзачка, — я чувствовал, что надо взятье собою... Вещие сны одолевали меня прошлой ночью...
Он пил коньяк прямо из горлышка, и стекло тоненько позванивало под слегка клацающими зубами. И струйки проливались мимо рта. А железным был этот человек, смерти в глаза за годы войны глядел непересчетно. Из, казалось, безвыходных вражеских обстрелов живым выбирался. Тонул, горел, кровью истекал... Что я рядом с ним? Наполовину выпитую бутылку он протянул мне: «Досуши до дна. День этот в моей и твоей памяти навек».
А к нам со всех сторон уже мчались «морские охотники», которые все слышали и которым не надо было видеть, чтобы представить сражение с медведем в подробностях.
В тот день загон был один — ближе к вечеру в другом распадке. И не в полном составе. А до него добрых три часа мы с комбригом восседали под злополучным дубом слегка захмелевшими героями, уточняли детали «битвы» и следили за тем, чтобы разделывался наш славный трофей по всем положенным статьям, чтоб шкура была снята, обезжирена и подсушена без изъянов, чтобы мясо и сало развешивались для проветривания и остывания в чистейшем виде. И столько было при этом смеха и веселых разговоров, что никто не сожалел о срыве первого субботнего загона, и все радовались «нештатному» обороту дела. Тем более что косули, изюбри, а может быть, и кабаны, знали мы, никуда от нас не уйдут.
А в это время лучшие куски медвежатины уже тушились в котле на таборе. И было повару в подробностях обсказано, как приготовить сей таежный деликатес стопроцентно съедобным и гарантированно безопасным, даже окажись в мясе этакие невидимые капсулки с белыми червячками со звучным, почти музыкальным названием «трихинелла спиралис».
Конечно же, в послеобеденном загоне мы с комбригом по причине захмеления не участвовали. На таборе в делах горели адъютант и повар, мы же пребывали в положении римских патрициев в теремах. О чем только не говорили! И вот наконец получаю лобовой вопрос:
—    А скажи-ка, друг любезный, как все же ты умудрился всадить все свои торпеды в тот разъяренный крейсер?
Ответ мой был прост. После чего и я, в свою очередь, спросил:
—    На что вы надеялись, открыв огонь по матерому медведю из дробовой двустволки?
Он помолчал, потом ответил:
—    Не знаю. Словно кто вместо меня выстрелил... Заражаюсь твоими стараниями охотничьим азартом. Но это мой первый и последний медведь. В такого гладиатора грешно стрелять.
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: