Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Полоса отчуждения

Запястье правой руки, с которой я снял перчатку, чтобы не мешала стрелять, начало мерзнуть, и пришлось натянуть неуклюжее замшево-байковое изделие снова. Собственно, это была не перчатка, а рукавица на манер армейских - с дополнительным "пальцем" для нажимания на спусковой крючок, но сшита была явно сугубо гражданским предприятием из черной натуральной замши с синей байковой подкладкой, а тот самый указательный "палец" был такой огромной величины, что засунуть его в спусковую скобу обычной двустволки, не вызвав при этом непроизвольный выстрел, представлялось абсолютно невозможным. Руке в таком изделии было посилу разве что нажать на рычаг средневекового арбалета - на более тонкие операции перчатка моя рассчитана не была. Я знал это и надевал ее просто как обычную рукавицу - и свой указательный палец держал вне его отделения, вместе с остальными. Так было теплее.
Я сидел, привалившись спиной к бетонным пасынкам телеграфного столба, на обычном железно-фанерном полукресле, вверху совсем недалеко от моей головы негромко гудели черные нити проводов, передо мной лежало белеющее полосами последнего снега поле озимых, а сзади сквозь переплет акациевых веток просвечивало полированной латунью заходящее солнце. Камышовая балка прорезала поле наискось и втыкалась в лесополосу, на опушке которой я устроил свою засидку, шагах в ста правее.

Я приехал достаточно рано, остановил машину на просеке, не доезжая до места, а сам с ружьем и креслом притопал и устроился под своим знакомым столбом, где, кажется, у его основания образовалось небольшое углубление, хотя и бываю здесь всего пару раз за сезон. Почему-то всегда ищешь оставленные тобою следы на месте, где бывал более чем единожды. Но в этом сезоне я здесь уже четвертый раз. А виновата в этом лиса. Именно лиса, потому что лисовина я добыл на первой же охоте, когда выпал первый снег. Лис был молодой, нынешнего выводка зверь, наверное, еще не обстрелянный, и закончил свою короткую жизнь легко и беспечно.
Стоило мне, приехав тоже очень рано, - солнце за спиной путалось в ветвях железнодорожной посадки перед тем, как упасть за край земли, - усесться под столбом и достать сигарету, чтобы неспешно покурить, оглядывая укрытый свежей белой простыней простор, как прямо напротив меня из камышей балки, заросших понизу густым бурьяном, выскочил на поле лисовинничек и без всяких раздумий и принюхиваний легким поскоком направился ко мне. Хвост его, светло-рыжий с белым кончиком, игриво помахивал из стороны в сторону. Пока лис пробегал свои последние полторы сотни метров, я неторопливо положил сигарету и зажигалку на примятый кустик травы рядом с собой - так, чтобы ни то ни другое не упало бы на снег, и, допустив лиса на верный выстрел, поднял ружье.
Он так ничего и не увидел и, наверное, не понял. Просто упал в снег мордой вперед, и лишь хвост, все так же поднятый кверху, несколько раз, словно по инерции, дернулся из стороны в сторону.
Я принес лисовина, связав ему лапы обрывком веревки, и повесил на пасынок столба. А сам уселся на свой стул, вытер руки снежком и закурил поднятую с сухой холодной травы сигарету. Она тоже была холодной - не то что те, лежавшие в пачке под теплой курткой, - и слегка пахла полынным запахом дикой травы. Солнце село, но было еще очень светло. Можно было возвращаться домой - дело сделано, удача обласкала меня очень быстро на этот раз, но уходить не хотелось, не выкурив хотя бы вот этой единственной сигареты.
Она успела дотлеть лишь до середины, как я уловил справа движение. Недалеко от меня из посадки стрелой вылетел русак, но, очутившись на поле, резко затормозил и сел столбиком.
Всего-то метров сорок. Я покосился на сигарету - выбрасывать ее или опять отложить, - расчетливо бросил на траву, быстро поднял ружье и выстрелил, лишь только мушка оказалась на зайце. Он, расстилаясь над снежным полем, метнулся в диком прыжке, я выбросил стволы за ним и, обогнав корпуса на два, ахнул вторично. Русак с размаху перевернулся через голову и зарылся в снег. Я поднял с травы недокуренную сигарету, зависшую в путанице стеблей, пару раз затянулся и отбросил окурок. Потом пошел за добычей.
Хм, совсем неплохо. Лиса и заяц - пока горит сигарета. Очень, очень неплохо. Наверное, так вот и надо охотиться, когда тебе за сорок и охотничий стаж перевалил за четвертак, когда ты нежаден и умен и у тебя в запасе десятки хорошо знакомых, проверенных мест, и в очередной вояж ты не лезешь наобум, а действуешь мудро и неспешно, размышляя и вспоминая.
Я подошел к лежащему среди всклокоченного снежного пятна с зелеными иглами озимых зайцу, наклонился поднять его, машинально оглядел подножия недалеких камышей балки и увидел лису. Она на шаг вышла из зарослей и, заметив меня, замерла. Метров семьдесят-восемьдесят. Далековато для нолевки в стволах. Мелькнет и скроется, даже зараненная - камыши рядом. Оставалось просто смотреть на нее. Я так и стоял, - полусогнувшись, ружье в левой руке, а правая протянута к лежащему зайцу.
Несколько секунд рыжая мордочка с черными ушками внимательно изучала мою застывшую фигуру, потом грациозно повернулась и исчезла в бурьянных волнах. Было так тихо, что я услышал легкий треск. Я поднял своего зайца и вернулся на место засидки. Выброшенный окурок воткнулся фильтром в снег и еще дымился остатками табака. Надо же. Я достал новую сигарету и закурил.
Если разобраться, я сейчас мог добыть и эту кумушку. Если бы сидел на месте. Она, скорее всего, пошла по следу лисовина, который погиб неподалеку от того места, где и русак, увидела бы лежащего зайца, остановилась бы и умерла рядом с ним. Черт меня дернул идти сразу за этим зайцем. Выбрал же момент. Посиди я на месте две минуты - лиса моя. И даже если бы я мгновенно после выстрела по зайцу побежал, забрал его, тут же ушел к машине и уехал бы домой - все равно это было бы лучше, потому что лиса спокойно в мое отсутствие вышла бы из балки и прошла своей дорогой. И в следующий раз тоже. А теперь она будет в этом месте настороже. Я пошел за зайцем в самый неподходящий момент. Ну да ладно, всего ведь не предусмотришь, да и за то, что добыл, - большое, как говорится, спасибо. Не каждый же раз такое.
Через два дня я приехал к столбу снова. Просто ради интереса - выйдет моя лиса или нет. Сходил сразу посмотреть следы вдоль саги - и увидел истоптанный крупными собачьими лапами снег, отпечатки рубчатых подошв резиновых сапог... Ясно - гончатники охотились. Эти не столько убьют - сколько распугают все живое в камышах. Чувствовал, что напрасно, но все же посидел с часок, глядя в темнеющее поле. Ничего не видел, конечно.
Потом приехал в тихий вечер - подмораживало, и взошла полная луна. Высокий густой куст бурьяна, в котором я укрывался у подножия столба, кто-то основательно проредил - на бетонных гранях пасынков виднелись ошметки грязи с чужих сапог, - и сесть пришлось совершенно открыто, спиной к столбу, лицом к камышовой ленте в белом поле.
Лису в этот вечер я увидел, но позже, чем она меня. Луна светила мне в лицо, завораживая своим колдовским ликом, и я понимал, что виден как на ладони, - да еще эти блестящие ружейные стволы... Но прятаться за столб было не очень умно, искать другое место не хотелось, и я так и сидел, принимая лунный загар, и увидел лису, когда она, повернувшись, ушла обратно в камыши. Когда она появилась из них, я прозевал. И заметил лишь ее бок.
По редким звукам, долетавшим до меня из балки, я догадывался, что лиса уходит в дальний конец балки - там был узкий язык зарослей, боковой отвод - из него она и показалась на поле - уж очень далеко от меня.
И вот я снова здесь, на краю широкой железнодорожной посадки, на своем кресле под знакомым столбом. Сезон прошел, и это последняя охота. Если таковой можно назвать двухчасовое сидение на стыке вечера и ночи, на границе деревьев и полевого простора, с ружьем и пачкой хороших сигарет. Знаю, что курить на засидках нельзя, что девяносто девять из ста корифеев охотничьей науки даже и помыслить об этом не разрешат, но... курю. Во-первых, привычка, хоть и вредная, понимаю; во-вторых, время незаметно бежит от сигареты к сигарете; в-третьих, не могу сказать, скольких я лисиц упустил из-за этого, зато могу сказать, что взял не одну буквально "между затяжками". Может, лисы наши не такие пугливые, как в иных местах, может, места эти самые наши уж больно просторные - но только не заметил я, что сигаретки мои как-то уж явно портили бы охоту. Даже на лис, а уж про зайцев и говорить нечего - эти товарищи вообще верх беспечности и неосторожности ночью, мне кажется. Иной раз только диву даешься, до чего косой глуп и непонятлив. Так что порой и стрелять его совестно, ей-богу. А уж о сигаретном дыме он и понятия не имеет, это точно и проверено сто раз.
Это был последний вечер сезона, последний снег. И его оставалось на земле так мало, что по здравому расчету ехать на засидки не стоило. Снег  вообще практически весь растаял. Остались полосы его вдоль северных и восточных опушек посадок, да и те позднее январское солнце быстро слизывало в угоду февралю. Ехать на засидки не стоило, но это был последний охотничий день с остатками снега - и я решился. В конце концов, что я теряю? Зимний вечер дома после работы - свободное время.
Когда шел вдоль лесополосы по тяжелому, ноздреватому, как раскисший рафинад, снегу к своему столбу, быстро наметил план действий. Он прост. Снег лежит полосой шириной метров тридцать-сорок вдоль посадки, и стрелять можно только на этой белой полосе, которая из-за новолуния ночью будет серой - темно-зеленое поле озимых без клочка снега. Шагах в полутораста - наискось - балка, и понизу камышей лежит нерастаявшая полоска белого. Когда стемнеет, эти две полосы - ближняя широкая, на краю которой я и сижу, и дальняя узкая - только и будут мне видны. И получается проще простого: выходя из камышей, лисица пройдет по снегу у балки, я должен в это время ее увидеть; потом она, идя по зеленям с растаявшим снегом, будет мне не видна, и за это время я должен приготовиться к стрельбе. В следующий момент она выходит на "мою" светлую полосу не далее чем в тридцати метрах от меня, и я стреляю. Потом иду за лисой, связываю ей лапы веревкой и вешаю на короткий бетонный пасынок за своей спиной. А потом посидеть спокойно, покурить, глядя на огоньки хуторов и станиц на ночном горизонте... А если она выйдет еще посветлу, как не раз бывало, - и того проще.
Я приподнял поваленные стебли бурьяна вокруг своей засидки, как мог закрепил их, переплетая, уселся в кресло и, не спеша, закурил, не спуская глаз с камышовой балки неподалеку. Лисица могла прийти справа или слева (про то, что она подходила сзади, я ведь никогда не узнаю), но я был уверен, что появится она именно из балки напротив...
Я подумал о том, что у каждого из нас, охотников, есть свои милые сердцу места, посещение которых превращается в некий ритуал, и вовсе не обязательно при этом стрелять и убивать какое-то количество дичи - ее и так, как правило, добыто в этих местах достаточно много. Одно лишь наше присутствие там способно пролить в душу чашу бальзама приятных воспоминаний и связанных с ними эмоций.
Вот тут стрелял красавца-вальдшнепа, вылетевшего из-под ног с пугающим всхлопом крыл и замелькавшего меж стволов высоких акаций... А под акациями рос молодой подлесок из канадских кленов, ярко-желтые листья которых, большие и тонкие, висели будто бы просто в воздухе и устилали ковром землю, и на этот узорчатый ковер, чистый и слегка влажный, пахучий, упал, насмерть сраженный, вальдшнеп, словно драгоценный подарок от неведомого добродетеля... И навсегда запомнилось чудесное сочетание цветов: глубоко-коричневый, даже с бордовинкой, орехово-дубовый на ярко-желтом с красновато-розовым...
А тут на прореженной опушке, усыпанной золотым конфетти крохотных листьев желтой акации и длинными глянцевыми коричнево-фиолетовыми стручками белой, вскочил огромный светло-серый русачище, мелькнул черным надхвостьем, - и после страшного грохота выстрела навскидку опрокинулся набок, отбрасывая сильными лапами листвяной сор вперемешку с черной влажной землей и глядя в небо неживым уже глазом... А рядом на ветке у самой земли покачивался акациевый стручок, пробитый дробиной, и из маленькой прорехи выглядывало глянцевое зеленоватое семя... А там... да мало ли!
Посадка за моей спиной была не просто лесополосой, тянувшейся многие километры вдоль полотна железной дороги, а кладезем воспоминаний, копившихся более тридцати лет - со времен первых, детских еще "походов". Две широкие (по нашим кубанским понятиям) лесополосы с обеих сторон дороги с прилегающими к насыпи луговинами, разрабатываемыми кое-где под огороды, а большей частью представляющими собой сенокосы, имеют странное на первый взгляд название - полоса отчуждения. Специалисты дадут, конечно, совершенно точное объяснение этому словосочетанию, а мне эта земля представляется как не подлежащая никакой иной деятельности, кроме как производимой Министерством путей сообщения, сокращенно МПС. Так что ежели огородничают на ней какие-то люди, то, должно быть, работники этого самого МПС, одержимые, как и подавляющее число россиян, желанием выковырять из нее какой-никакой приработок к своей зарплате. А рубят деревья на дрова в МПСовских посадках все кому не лень, кто по разрешению, а большинство, судя по перепуганным лицам в момент встречи с неожиданно вылезшими из кустов охотниками, - на свой страх и риск. Уголек-то дорог, а нынче особенно. А пород деревьев в посадках такое множество, что и перечислить все нет возможности. Акация, несколько видов клена, дуб, грецкий орех, тополь, ясень, серебристый лох - джида, множество совершенно неизвестных мне видов диких яблонь, слив и алычи. А одно дерево меня всегда поражало, особенно в детстве. Вернее, не дерево, а его плоды - величиной с очень крупное яблоко зеленовато-желтые, с пупырчатой поверхностью, очень тяжелые, совершенно несъедобные, с кисловато-приторным запахом, осенью они помногу лежат на земле, словно ярко-зеленые ядра, светясь в сумраке под деревьями. Мальчишками мы называли их почему-то обезьяньим хлебом, и только недавно случайно узнал название этого дерева - маклюра...
Освоенный мною в охотничьих походах участок полосы отчуждения всего километров семь. Именно на таком расстоянии по железной дороге от окраины нашего городка находится соседняя станица Платнировская. Пройдя семь километров по левой от дороги лесополосе, переходишь на другую сторону и возвращаешься. Обычно этого оказывается вполне достаточно, чтобы вдоволь наохотиться. При поиске дичи ведь не ходишь по прямой... Участки лесополос совершенно разные - есть непролазные заросли с терновниками, аккуратные, но заросшие с годами аллеи, "парковые" зоны с огромными акациями, тень от которых глушит любой подрост, и лишь путаница серо-желтой травы на зеленой траве укрывает их подножия...
В широкой дубовой посадке, сильно заросшей подлеском, который, впрочем, в конце концов умер от полумрака, всегда были старые лисьи и барсучьи норы. Но пришло время придурков с топорами, лопатами и норными собаками - и от городища остались траншеи с обвалившимися краями. Лисы в посадках по-прежнему есть, а вот их основного большого дома не стало... Примерно посередине "моего" участка длиной в семь километров и железную дорогу и обе посадки пересекает Глубокая балка. Широкие разрывы в лесополосах здесь заросли могучими тростниковыми зарослями, а в железнодорожной насыпи имеется красиво выложенный природным камнем туннель. Если забрести по воде вглубь него, то на одной из стен, присмотревшись, можно разобрать нацарапанные почти тридцать лет назад гвоздем слова. Это мы с приятелем когда-то решили увековечить свои имена на вечном камне...
Там, где у опушки одной из посадок балка превращается в небольшой, сильно заросший пруд, на его дамбе в маленькой куртинке деревьев - мое семейное собачье кладбище. Лежит там и спаниель Лада, непревзойденная утятница, и таксенок Душман, так и не побывавший на охоте, но над телом которого, салютуя в воздух из ружья, я прослезился, вызвав недоумение маленького сына. Лежат там и другие собаки, с которыми я начинал охотиться. В последние годы мы хороним их дома, возле дальней межи огорода, но те собаки, с которыми я начинал охотиться, лежат в полосе отчуждения.
Бито в железнодорожных посадках немало лис и особенно зайцев и вальдшнепов (длинноносые аристократы нигде в наших местах в таком количестве не останавливаются), и нет ни одной сотни метров на протяжении этих четырнадцати километров - туда и обратно, где не лежала бы моя дробинка, и я могу, проделав этот путь не спеша, непрерывно рассказывать спутнику о том, чему свидетели вот этот пригорок в начале просеки, огромный ясень на стыке ореховой рощи и кленового войска, шапка терновника с темно-синей россыпью ягод в непролазной гущине колючих веток, гряда пирамидальных тополей и старый яблоневый сад неподалеку от железнодорожной будки... Да мало ли!.. Эта полоса отчуждения - часть моей охотничьей жизни, полная самых добрых воспоминаний, и, может быть, в этом смысле она выполнила свое предназначение, отчуждав меня от каких-то ненужных жизненных склок и неурядиц, подарив покой и волю, кои и составляют, как сказал поэт, человеческое счастье. А ведь многие, имея гораздо большее, так и не смогли его найти... Так что счастье - штука очень индивидуальная...
Уже совсем стемнело, и в мире вокруг остались только горизонт со светляками человеческих жилищ да две мутно-белых полосы передо мной - дальняя, у камышовой балки, на которую я изо всех сил пялил глаза, так что темные пятна на ней начинали шевелиться, - и ближняя, широкая, на одном краю которой я сидел, а другой в сорока шагах превращался в черное поле. Правая рука начала мерзнуть, и я малодушно сунул ее в рукавицу. Странно, но курить не хотелось. Я словно оцепенел, всем телом слившись с этой тихой темной ночью, с едва слышно гудящими вверху проводами, глядя на дальнюю белую полосу. Потом перевел взгляд на ближнюю, и в этот миг на нее из темноты поля вышла лисица.
Движения ее были грациозны и легки. Она была уже в зоне верного выстрела и спокойно шла навстречу своей смерти. Я все-таки перехитрил ее. Но прозевал, когда она вышла из саги. И поэтому не успел снять проклятую рукавицу. Я не курил, прикрывая огонек ладонью, и мне не надо было осторожно бросать окурок под ноги, услышав, как он еле слышно зашипит на мокром снегу. Мне надо было только снять рукавицу. И тогда бы я окончательно победил. Но сделать это было непросто. Ружье у меня лежало на левой руке, на ладони поверх колена, и снять рукавицу ею я не мог. Поэтому я очень плавно - лиса неторопливо приближалась к середине снежной полосы - поднес руку к лицу и зубами стащил рукавицу. Потом бесшумно выплюнул ее - попросту вытолкнув языком изо рта. Рукавица упала вниз, ударилась о ружье, перекатилась через колено и упала на снег. Раздался тихий шуршащий шлепок. Лиса мгновенно замерла, подняв голову. Но это продолжалось долю секунды. Она молниеносно развернулась и бросилась назад. Сказать, что она быстро добежала до края светлой полосы, - значит ничего не сказать. Она просто исчезла в темноте. Кажется, я успел увидеть мелькнувший хвост. Мое правило - не стрелять по невидимой цели. Но тут я не выдержал. Досада за то, что не использовал в принципе очень верный и легкий шанс, хлестнула по разуму пастушьим кнутом. И я, сунув ружье в непроглядную темь озимого поля, послал глупо и безнадежно вдогонку рыжей два заряда великолепной бийской нолевки. Вслед за этим наступила тишина, и я услышал, как в саге легко и резко шурхнуло - лисица, цела и невредима, влетела в спасительные заросли.
Я просидел еще некоторое время, распрямив ноги и с наслаждением закурив сигарету, потом встал, повесил ружье на плечо и, захватив кресло, побрел к машине по последнему в этом сезоне снегу, ни о чем не жалея.
Свернув на просеку, темным туннелем прорезавшую посадку, я увидел, что правая сторона арки из кленов освещена странным, неестественным светом. За ней в темноте отсвечивали бледными голубоватыми полосками железнодорожные рельсы на невидимой насыпи - казалось, что эти блестящие холодной сталью полосы просто висят в воздухе. Не было звезд, не было луны, но откуда-то слева приближалось и росло зарево. Оно ширилось и в полной тишине выглядело жутковатым. Я прошел по ночной аллейке мимо машины и ступил на темный, совершенно бесснежный луг, примыкавший к насыпи, и сразу услышал в той стороне, откуда по небу разливалось сияние, негромкий, но увеличивающийся гул.
Приближался поезд. Огромная железная гусеница с ослепительной звездой во лбу преодолела глубокую балку, равнодушно осветила меня, неподвижно стоявшего на краю лесной полосы (моя тень, искаженная, циклопическая, промчалась по стволам деревьев и кустам волчьей ягоды), и прогрохотала дальше. Недалеко от меня мелькали освещенные прямоугольники пассажирских окон. В незашторенных были видны люди, сидящие за столиками или курящие в тамбурах, чайные стаканы в подстаканниках, бутылки, свисающие с полок матрацы и простыни... Вереница судеб летела мимо меня, невидимо стоявшего в полосе отчуждения в последний охотничий день сезона, так удачно мною законченного. Сейчас я сяду в машину и примерно через час, почистив хорошенько ружье, буду уже пить чай с любимым айвовым вареньем, весь все же еще там, в холодной, пятнистой от тающего снега посадке. А лисица, которую мне не удалось добыть, будет мышковать в это время где-нибудь в ночном люцерновом поле, то замирая, то высоко прыгая на мышиный писк. Удачи тебе, рыжая!

Другие новости по теме:
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: