Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Уют милой охоты

Дом охотника всегда отличается от прочих домов. Раньше, в тихие благо-словенные годы, когда люди не пред-полагали саму возможность стрельбы друг в друга в мирное время, первым признаком, указующим на проживание в доме охотника, было ружье. Пусть не на самом видном месте, где-нибудь в укромном углу кабинета или спальни, оно все равно попадалось гостю на гла-за, и тут уж у него не было сомнения: хозяин дома, куда он попал, не чужд благородной страсти.
Теперь, ожегшись на "горячем молоке" убийств, разборок и разбоев, милиция "дует на холодную воду" и, остерегаясь охотничьего оружия, которое в руках настоящего охотника никогда не бывает орудием преступления, требует хранения его под замком в металлических сейфах, поэтому ружья на крюке или на рогах уже не увидишь. Но все равно какие-то косвенные признаки, предметы домашней обстановки - чучела зверюшек и птиц, рога, книги о природе и охотничьи журналы, фотографии, репродукции с охотничьей тематикой - сразу позволяют наблюдательному человеку сделать вывод, что в доме живет охотник.

Особенно это бросается в глаза в деревенском доме. Там на стенке в сенцах можно увидеть висящие пялки для правки заячьих и лисьих шкур, где-нибудь в уголке - широкие лыжи с веревочками на носках, в палисаднике у крыльца - остатки издырявленного картона или голенища старого валенка после высечки на них пыжей, а во дворе такого дома разгуливают, покрякивают подсадные утки, погромыхивает цепью рыскала багряно-пегий гончак...
Близость к природе хозяина-охотника захватывает и домочадцев, членов семьи. И тогда охота не разделяет главу семейства и недовольную его безу-держной страстью хозяйку, как это порой бывает, а соединяет семью и наполняет дом тем особым теплом и душевным расположением, которые способны дать только общая любовь и общая увлеченность.
Хозяйка такой семьи знает цену охотничьего трофея и не станет посме-иваться над малыми размерами ощи-панного чирка, не станет подсчитывать, во что обошлась такая добыча, и не будет упрекать мужа-охотника за потерянное время, которое можно было бы посвятить заждавшимся своей очереди домашним делам.
Зная цену охотничьего трофея и от-ношение к нему добытчика, хозяйка постарается приготовить дичь так, чтобы не испортить блюдо и сделать его "гвоздем" семейного застолья.
Не только добытое ружьем - в доме охотника умеют ценить и с толком ис-пользовать все, чем одаривает человека природа. В такой семье гостя попот-чевают всевозможными грибами, моченой брусникой и костяникой,налив-кой из терна, взваром из лесных яблок и груш, настойками из пахучих трав - зверобоя, зубровки, калгана, подадут к сдобренному мятой, душицей или та-волгой ароматному чаю пироги с кали-ной, варенье из лесных ягод - морошки, рябины,земляники, черники, барбариса, смородины, ежевики, лесной малины, княженики, клюквы, брусники...
Сам охотник и сыновья ходят в лисьих или заячьих ушанках, жена - в пальто с куньим или норковым воротником, а дочки - в белых теплых шапках из пуха зайца-беляка, выщипанного из шкурки, взбитого прутиком и спряденного с ниткой, чтобы можно было вязать его крючком.
Только в доме охотника может ока-заться целебная медвежья желчь, бар-сучье сало или вытопленный жир осен-него енота, который затягивает любую рану быстрее аптечных мазей.
Да мало ли что еще может попасться на глаза охотнику на охоте, что может быть с пользой пущено в дело?
Все это придает жилищу охотника особую домовитость и уют.
И в нашей семье женщины не были в стороне от мужского увлечения охотой. Влечение к охоте считалось естествен-ным и одним из самых достойных при-страстий мужчины. Мама и бабушка разбирались в породах уток, не путали дупеля с бекасом, обращали внимание, когда ощипывали птицу, на встречав-шиеся особенности и отклонения от нормы, на то, куда и как стрелян трофей. Они знали, как лучше готовить ту или иную дичь и с чем подать ее к столу. И если за едой попадались дробинки, непременно отдавали их охотникам - по охотничьей примете, эти дробинки следовало снова положить в патрон: на счастье.
Обе они, и бабушка, и мама, во время поездок на лошадях, когда на всякий случай прихватывалось ружье, не раз оказывались свидетельницами случайной попутной охоты то ли на куропаток, которых в те годы было много, то ли на уток или на русака, сметкой с дороги выдавшего близость своей лежки, но на одну из охот они ездили специально. Это бывало каждую весну.
Мама радовалась приближению вес-ны, прибавке света и с появлением пер-вых проталин пекла "жаворонков" - подобие птиц из теста со сложенными на спине крыльями, хвостом в виде веера и изюминками вместо глаз. Двумтрем птицам закладывались, как сюрприз, завернутые в кальку гривенники, а прочим в клюв вставлялись сложенные вдвое бумажки с посланиями и шутливыми поговорками-нравоучени-ями.
-    Скоро уж и тяга, - напоминала мама, выкладывая на блюдо румяных, аппетитно пахнувших "жаворонков".
-    Кому тяга, а кому - жаворонки, - поддразнивал ее отец. - Ты уже с до-бычей. В Италии, говорят, на жаворон-ков охотятся... Опять что ли, на охоту всем кагалом - где это видано?
"На охоту" - это отцу и деду. "Кагал" - это мама, бабушка и я. Самый младший из "кагала", я бурно протестовал.
-    Да шутит он, - рассудительно осаживала меня бабушка. - Каждый год одно и то же. Повезет, куда он денется? Не будет лошади - пешком пойдем...
Наступал апрель. С крыш сползали остатки снега, сверкавшая ручьями и мокрыми ледяными черепками дорога курилась паром, на ней уже шумно гро-хотали колеса, по спинам пригревшихся на солнце, сонно пережевывавших жвачку коров бегали скворцы, выхваты-вали вылезшую зимнюю шерсть.
И вот, наконец, сняты с ковра под рогами, протерты ружья, отобраны патроны и набиты патронташи - завтра на тягу!
Отец сходил на конный двор, запряг самую смирную из закрепленных за ним лошадей, рысистую кобылу Былую Мечту в линейку - допотопный экипаж, на котором сидят боком, спиной друг к дружке, свесив насторону ноги на длинную боковую подножку. Линейка - экипаж тяжелый, многоместный, для пикников, в него обычно закладывают пару, но нас всего пятеро, никакой поклажи, а ехать недалеко, справится и одна лошадь. Да и оставлять пару лошадей на попечение женщин более рисково, чем одну.
Охотники берут и Лушку - английскую сеттерицу с темными ушами и мелкими рыжевато-голубыми "веснушками", осыпавшими ее морду. "В гречку" - называет отец масть Лушки. Примерно так же окрашена и Былая Мечта: светло-серая, почти белая шерсть густо усеяна небольшими, в горошину, пятнами. У нее жесткие длинные белые ресницы, лиловые блестящие глаза и розоватые, в нежном пушку, ноздри. Она родилась в тот год, когда жеребятам давали имена из двух слов: "Звонкая Песня", "Морской Прибой", "Ранняя Зорька"...
Когда на конном заводе, где работает отец, начинается выжеребка, люди ломают головы, выдумывая жеребятам клички так, чтобы первая буква была такой же, как у матери, а заглавная буква отцовского имени была второй или хотя бы находилась посередине. В процесс "крещения" вовлекались и члены семей.
-    Мать - "Заноза", отец - все тот же "Пеликан", - давал задание отец, приходя на завтрак. - Нужно имя для кобылки.
И мать, по образованию учительница русского языка, с удовольствием включалась в игру со словами, чем-то похожую на разгадку кроссворда, в ре-зультате которой новорожденные ры-саки-орловцы получали имена.
... Править линейкой берется дедушка. Он переиначивает длинное роман-тическое имя лошади и шутливо назы-вает ее "Баба-Мотя". Добродушная кобыла с белесыми ресницами и розо-ватыми веками, с забрызганной пят-нышками мордой и в самом деле сма-хивает на простоватую веснушчатую бабу, которая сознает свою неказис-тость, стесняется ее и потому допускает какие-то неловкие действия. Страгивая с места неуклюжую редко находящую себе применение линейку, Былая Мечта заступает за вожжу, путается в ней и нервничает, стараясь поскорее исправиться.
-    Ну-ну, Баба-Мотя! Ножку! Ах, ста-руха-нескладуха, переступи... Ножку!
Отец держит ружья, стараясь, чтобы они не касались друг друга. Мама и бабушка сидят на другой стороне, я спиной чувствую округлую бабушкину спину, когда она откидывается на тряс-кой дороге. Мои ноги далеко не достают до подножки, меня забавляет, как они раскачиваются в "вольном полете", тычутся в сапоги отца.
-    Гляди, не потеряй, кулёма, - по-казывает взглядом отец на мои болта-ющиеся ноги. - Новые башмаки на что надевать будешь?
Мы едем на охоту! На тягу! Сердце мое прыгает от радости, мне хочется соскочить с линейки и, как засидев-шейся за долгую зиму Лушке, бегать кругами, заскакивать то справа, то слева, обгонять лошадь и снова воз-вращаться к линейке...
-    Подожди, - трогает отец деда за плечо, тычет рукой в сторону собаки, давая понять ему, глухому, что надо посадить Лушку на линейку. - Надо взять ее, того гляди, попадет под колесо, отдавит лапу! Совсем ошалела от радости.
Отец хлопает ладонью по кожаной подушке, и Лушка сама, пометавшись, вскакивает на сиденье.
-    Держи ее!
Собаку поручают мне. Я обнимаю ее за шею, вцепившись в шелковистую шерсть, прижимаюсь к ее боку ухом - она подрагивает от нетерпения, у нее бешено колотится сердчишко, внутри что-то похлюпывает, погукивает, как в музыкальном инструменте: скорее, скорее бы оказаться в лесу, на охоте, скорее бы действовать!
Мы едем сенным зимником - по нему фуражиры зимой возят сено с лесных дальних покосов. На березе, подступившей к дороге, висят клочья выдранного с возов сена.
-    Ноги! - предупреждает осторожный дед, подбирая вожжи. - Не прижало бы к дереву!
Береза остается в стороне, но мама и бабушка на всякий случай поджимают колени.
На пути препятствие - речонка Ши-ряйка. Летом она почти пересыхает, прячется среди черемушника и таволги, в зарослях крапивы и мать-мачехи, но сейчас она разлилась, ее надо пе-реезжать вброд. Напустив близко ло-шадь, с плесика брода срывается пара чирков, уточка и селезень, с мелодич-ным тиликаньем скрывается в лесу. Ло-шадь топчется, не решаясь войти в воду.
-    Ну-ну, Баба-Мотя, не робей, дуреха! Давай, милая!
Напрягшись крупом, Былая Мечта торопливо выносит нас на ту сторону разлившейся речки. Вода журчит за колесами, заливает подножки - жен-щины ойкают и задирают ноги.
-    Вот "обоз"! - усмехается отец. - Шуму от вас...
Он курит самодельные папироски, забивая их с помощью машинки таба-ком "Золотое руно". От отца тянется медово пахнущий дымок, собака сбо-рит губу и чихает, а я думаю, что, когда вырасту, буду тоже сам набивать машинкой гильзы и курить такой вели-колепный табак.
Но вот дедушка останавливает лошадь. Мы на месте.
-    Никуда не уходи, - наказывает мне отец. - Ты теперь тут единственный мужчина - приглядывай за лошадью!
Лошадь, конечно, остается на попе-чение мамы, но слышать такое все рав-но приятно. Хорошо, если бы случилось что-нибудь такое, чтобы я мог проявить свое мужество, спасти женщин, - за-гадываю я про себя. - Ведь я уже боль-шой, мне осенью в школу...
Привязав "Бабу-Мотю" к березе, за-кинув ружья за плечи, охотники уходят в глубь длинной поляны. То размашистым галопцем, то стелющейся рысью, Лушка челноками мечется перед ними, пока отец не приструнивает ее свистом и не заставляет идти у ноги.
-    А березовка?! - я вспоминаю, что дед обещал мне подсечь березу и под-весить бутылочку для сока.
Охотники уже далеко ушли, когда я нагоняю их с приготовленной бутылкой, но дедушка возвращается, выбирает березу, аккуратно подрезает кору ножичком, извлеченным из чехольчика (у него все в чехольчиках и на привязи, все под рукой), подвешивает бутылку, окунув в нее соломинку. По соломинке тотчас сбегает прозрачная, как слеза, капля сока.
-    Посматривай! Если переполнится - отпей! Потом забьем прутиком и замажем глиной, чтобы зря не плакала.
Я возвращаюсь на линейку. Наступает время тихого созерцания густеющих сумерек, отходящего ко сну весеннего леса. Солнце садится, усталым красным глазом проглядывает в частом кружеве ветвей. Но еще по-дневному бойко гомонят птицы, где-то томно постанывает голубь, суетятся дрозды. С заходом солнца строжает воздух, сильнее пахнеьразмякшей талой землей, золотом наливается высокое, с застывшей над лесом грядой облаков, небо. Мама и поднявшая воротник, на-хохлившаяся бабушка переговаривают-ся вполголоса, стараются по голосам узнать птиц, любуются небом, отмечая изменение его красок, вспоминают подходящие обстановке стихи. Сквозит на зареве темнеющих небес И мелким предо мной рисуется узором В весенние листы едва одетый лес, На луг болотистый спускаясь
косогором... - потихоньку декламирует мама.
-    Толстой? - угадывает бабушка. - Тот, Алексей Константинович?
Над нами береза, за которую привя-зана лошадь, ее "весенние листы" только-только проклюнулись, размером не больше копейки, они опушили свисающие плети плакучих ветвей. И есть "темнеющие небеса", с все еще подсвеченной упавшим за лес солнцем кромкой облаков, а "болотистого луга" нет - длинная поляна с редкими бере-зами и елями окаймлена густым темным ольшаником и кустами ивняка, за которыми угадывается все та же Ши-ряйка, - а вдоль нее, как говорит отец, "самая тяга".
Но вальдшнепов пока нет. Где-то за частыми ольшинками и кустами с едва различимыми белыми "зайчиками"-пу-ховками настойчиво зовет уточку, тир-ликает на Ширяйке селезень-чирок. Тот же, с брода, или другой?
-    Не подумаешь, что это утка, - го-ворит бабушка. - "Настоящий", кряко-вой селезень шипит, а этот - как свер-чок. Только большой-большой.
Из темной глубины деревьев, из лес-ных чащ наползают белесые сумерки, но небо и лес все еще полны звуков: блеет небесный барашек-бекас, чеко-чут и посвистывают дрозды, чмокает и словно вздыхает раскисшая, распухшая от воды земля, журчит в талах разлившаяся Ширяйка... Высоко над нами, поблескивая белыми брюшками в лучах ушедшего за край земли солнца, посвистывая разноголосо, позванивая крыльями, шумно проходит утиная стая. И все бормочут, бормочут сонно, убаюкивая вечерний лес, где-то далеко за Ширяйкой тетерева.
Стало заметно свежеть. Мама укрыла меня старой отцовской курткой, я поджал ноги, угнездился, привалясь к грядушке линейки. Тепло, уютно... Как там, течет ли моя березовка? Надо бы сбегать, поглядеть, но не хочется менять позу, вылезать из-под куртки. "Баба-Мотя" всхрапывает, звучно пе-рекатывает в зубах железо удил, зас-тояло топчется, покачивая линейку взад-вперед, взад-вперед... Будто укачивает ко сну - от колес к мягкой дернине уже промялась колея.
-    Не замерз?
-    Не-а... А кто это так: "пи-ти... пи-ти..."?
-    Не знаю. Птичка какая-то. Ишь, как ты свернулся, "окуклился". Может, поспишь?
-    Не-а...
И вдруг над нами совсем близко - новые, незнакомые звуки: ци-си... ци-си... хор...хор...хор...
Из-за березы выплывает в неровном полете, как огромная бабочка, птица с голубя величиной, с длинным, опущен-ным вниз носом... Вальдшнеп!
-    Вот где надо было бы встать нашим охотникам!
-    А что - к ним пошел?
-    Да нет - отвернул!
Мама бормочет, не сразу вспоминая: Прохладой дунуло, и прошлогодний
лист
Зашелестел в дубах... Внезапно
легкий свист Послышался; за ним, отчетисто и
внятно,
Стрелку знакомый хрип раздался
троекратно,
И вальдшнеп протянул - вне
выстрела...
Но не успела она договорить, как - ба-бах! - прогремел выстрел. Кажется, это стрелял отец: в его дальнем углу.
-    Ах, ах, ах... - прокатилось по лесу эхо.
Фигура дедушки, стоявшего на ближ-нем краю поляны, затушевалась сумер-ками, его уже не видно. Или он спря-тался, прикрылся какой-нибудь елочкой?
-    Ба-бах! Ба-бах! - раздается дуплет. Это ближе к нам. Значит, дедушка. Убил?
Лошадь вскидывает голову, вострит уши и косится на звук выстрелов. Убил или промазал? Я сбрасываю куртку, соскакиваю с линейки.
-    Куда? - одергивает меня мама. - Не мечись: тебе что сказано? Будешь бегать - не возьмут больше!
Это уже серьезно. Да, отец так и ска-зал: не возьму! Но так хочется узнать, каков результат...
И снова звучит выстрел, отдавшись эхом. Это опять дедушка. Женщины на линейке вполголоса переговариваются. Мама опять, запинаясь, вспоминает стихи:
-    Удара тяжкого далекие раскаты, Слабея, замерли. Спокойствием
объятый,
Вновь дремлет юный лес, и облаком
седым
В недвижном воздухе висит
ружейный дым...
Не помню, как дальше, - признается мама. - Надо перечитать Толстого...
Нет, ружейного дыма отсюда не видно. От речки на поляну наползает легкий туман. Там, где стоит дедушка, вспыхивает фонарик. Его лучик шарит по земле, высвечивает снующую Луш-ку, комли деревьев и кусты. Значит, убил! Ищет упавшую птицу!
Фонарик поблуждал и потух. Вот по-смотреть бы, кого он нашел!
-    Ты опять туда? - удерживает меня мама.
-    Да нет, - ершисто бурчу я. - Про-верю, как моя бутылка.
Она почти полна. Пусть повисит еще, пока не вернулись охотники.
Совсем стемнело. Небо на восходе прокололи первые звезды. А на западе все еще светлеет, зеленовато подсве-чивает полоску низко застывших обла-ков, апрельская зорька. Темными ко-пешками застыли на темной линейке мама и бабушка, смутно светлеет пе-речеркнутый наискось темной оглоблей силуэт лошади. Она поматывает головой и звякает колечком дуги. Какая-то большая птица вплотную мягко налетает впотьмах и бесшумно шарахается в сторону. Сова?
Наверное, уже и стрелять нельзя: темно. И в самом деле, из глубины по-ляны слышатся голоса и шаги. Не раз-бирая в темноте дороги, расплескивая сапогами лужи, идут отец и дед. Опе-режая их, на меня радостно кидается, чуть не сбивает с ног, мокрая Лушка. У охотников на поясах висят птицы: у отца одна, у деда две. Охотники весело возбуждены, будто под хмельком. Дедушка отдает свою добычу мне:
-    На-ко, полюбуйся, какие красавцы!
От прохладных вальдшнепиных перьев великолепно пахнет ветром,чем-то лесным и свежим, что разлито в захо-лодавшем ночном воздухе. Даже в темноте видно, как огромны и черны сдвинутые к затылку глаза птиц.
-    Ну как, не заснули? Зазябли, не-бось? - издали кричит отец.
-    С полем, что ли? - вопросом на вопрос отвечает бабушка. - Палили вы хорошо, раз десять, пожалуй, пальнули.
-    Ох, мазал! - хохочет отец. - Бес-пощадно смазал по трем.
-    Гм, "беспощадно", - хмыкает мама. И, ревнительница русского языка, по-учительски - мне от нее тоже частенько перепадает - поправляет отца: - Как ты говоришь?! - Беспощадно можно убивать, а не мазать!
-    Бес-по-щадно! - громогласно-весело настаивает отец. - Заяц на меня вышел, белячок - вот так, рукой подать! До тяги еще, конечно. Сел, смотрит - Лушка у деда была. Я ему из-за елки - "тпрру!" - как он взовьется, как прыснет через поляну - только брызги из-под ног! Штаны мохряс-тые, белые, а спина уже чалая!
Я знаю, зайцев в такое время стре-лять нельзя, и не удивляюсь, что отец отпустил беляка. Вот бы поглядеть, как он удирал!
-    Не забудь бутылку, - напоминает мама.
Дедушка обстругивает сучок, затыкает им подсечку, а я замазываю ее землей. Земля намокает, из-под нее сочится, но не капает, как раньше.
Мы рассаживаемся на линейке. Те-перь вожжи в руках у отца, он правит лошадью. Лушка сидит между мной и дедом.
-    Молодцом собачка! - гладит он Лушкину голову. - Стреляю - вальдшнеп бит чисто, падает тряпкой, - рассказывает дедушка. - А куда упал - не слышу, конечно... Ищу - нет. Посвечиваю фонариком, зову Лушку - как сквозь землю провалился! Куда же он мог деться? А потом замечаю - собака крутится на одном месте и все наверх тянется. Посветил фонариком, присмотрелся - а он в развилке осинки застрял, завис! Тряхнул ее - свалился... Умница, Лукерья! Молодчага!
Застоявшаяся, продрогшая лошадь просит хода, отец то и дело пускает ее рысью. В темноте я не узнаю дороги, по которой мы ехали. Густые ели на-плывают из тьмы разлапистыми вели-канами, неожиданно близко вырастают кусты. Запутавшись в сквозном кружеве березовых ветвей, помигивают звезды. В лесной глубине притаилась ночь, полная тайн. И все так же играет в темном небе, дребезжит неугомонный баранчик-бекас - когда он спит?
Линейка с ходу, с плеском и брызгами преодолевает брод. С нашим при-ближением к нему, лопоча крыльями, с воды поднимаются птицы. Сипло жвя-кает селезень.
-    Кряквы! - отмечает отец. - По-любилась им эта лужа!
Я жестами даю деду знать, что мы опять подняли на Ширяйке уток.
-    А что, бормотали ли на зорьке те-терева? - спрашивает дед.
-    Ого, еще как! - развожу я руки.
-    Надо ток найти, - загадывает он. - Пора.
-    Как же ты будешь искать - глухой? - повертывается, тычет ему в ухо бабушка. Он догадывается, что речь идет о его глухоте, игриво подталкивает меня в бок:
-    Вот мои уши! Вместе пойдем. Не проспишь, Когтигомо, вождь команчей?
Какие еще могут быть сомнения!
-    Вот и отлично, на той недельке сходим, поставим скрадок, а денька через три в него наведаемся... И, гля-дишь, принесем петушину!
Вот мы и дома. Возбужденные, гро-могласные, как после веселых гостей, ссыпаемся с линейки. Дом встречает нас тишиной, теплом протопленной на ночь печи, запахами раскаленных угольев. Отец уезжает распрягать лошадь, бабушка и мама начинают готовить ужин, а дед, как всегда после охоты, сразу же, пока не присох пороховой нагар, собирается чистить ружья.
-    Я уж думала, не заблукались ли ночью в лесу - темь-то какая, -при-читает тетя Маня, пожилая женщина из села, которая помогает маме управ-ляться с коровой и по дому. - Вас нет и нет... Самовар давно скипел, остыл уж, небось, размолодить надоть...
-    Маняша, дай-ка мне горячей во-дички, почистить ружья, - просит де-душка.
Он берет медный таз - в нем летом варят на дворе варенье, - кидает в него тряпку, наливает воды и принимается промывать стволы. Шомпол, как насос, втягивает в стволину воду, чавкает, фырчит, издает какие-то непотребные звуки. Этого дед не слышит, но запах... После стрельбы дымным порохом сомнительный запах растекается по кухне. Мама, входя, морщит нос.
-    Это не я, - шутливо оправдывается дед. - Вождь команчей, наверное, - кивает он в мою сторону. - Иль Маняша, - смущает он тетю Маню.
Приходит отец, и мы садимся ужинать. На столе тоненько сопит, огненно посвечивает окошками поддувала самовар. Темные окна отражают огонь большой висячей, с круглым фитилем, лампы, наши лица, посуду на столе. На ручке двери висит небрежно накинутый патронташ, на нем - три вальдшнепа. Это час любования дичью. На полу под ней лежит наша красавица-сеттерица. Это, как она считает, ее добыча. На дверную ручку всегда подвешиваются трофеи. Осенью и зимой там бывает заяц, только под ним располагается не Лушка-Лукерья, а выжловка Затейка: по такому случаю ей разрешается войти в дом, чтобы поесть на кухне и полежать у двери, насладиться близостью зайца.
Я вспоминаю о заткнутой сучком бу-тылке, настаиваю, чтобы все отведали моего угощенья, березовки.
-    Что ж, - причастимся! - дедушка торжественно поднимает кружку. - Без этого нет весны. Земные соки! С полем!
Сладковатый сок пахнет свежераско-лотым березовым поленом, приятно освежает, холодит рот.
Мама, отстраняясь от пара, снимает крышку самовара, ложкой вынимает из него сварившиеся яйца:
-    Ну, граждане, говорите: кому всмятку, кому в "мешочек"?
Я крошу хлеб, мешаю его со "смят-кой", добавляю сливочного масла - вкусно!
С таким же удовольствием пью горя-чий чай с топленым молоком, с медом, с подсохшей в русской печи творожной запеканкой...
У родителей своя спальня, бабушка и тетя Маня спят в комнате по соседству с кухней, а мы отдельно вместе с дедом. Меня после чая сразу же отправляют в постель. Я подоткнул со всех сторон одеяло и уже сладко угнездился в кровати, когда приходит дедушка. Он снимает куртку и замирает у изголовья. На кроватной спинке у него висит иконка - эмалевый образок Божьей Матери в серебряной оправе. Утром и вечером он читает короткую молитву. Он всегда немного стесняется меня, косится, и я, чтобы успокоить его, делаю вид, что сплю. Через щель приоткрытой двери падает сеет, слышно, как женщины, позвякивая ножами и ложками, убирают со стола посуду. Как все глухие, дедушка шепчет слова громко, с присвистом и причмоком губ. Из-под одеяла мне видна его непод-вижная, в сподней рубашке, фигура с опущенными плечами, со склоненной головой и натянувшейся на шее двойной жилой. Он молится за всех нас, мне и покойно, и немножко боязно Неведо-мого, к Кому обращены не очень понят-ные слова и от Кого зависит наше бла-гополучие. У дедушки почему-то вино-ватый вид, и мне жаль его, в его непри-вычной покорности, хочется сделать то, на что я не решусь: обнять его, по-чувствовать запах старого серебра, который присущ всем его вещам, и он поймет, как я его люблю...
Перекрестившись, он ложится на заскрипевшую кровать. Сеет за дверью гаснет, становится темно. Ко мне мягко запрыгивает кот, устраивается в ногах и влажно, бархатно мурчит.
За окном ночь. Там остался похоло-давший воздух, запахи земляной прели, полой воды и проклюнувшихся ли-сточков берез, далекое позванивание крыльев идущих под звездами утиных стай... В глазах у меня все еще стоит длинная, выдохнувшая легкий пар по-ляна, силуэты идущих из ее глубины охотников, выплывший из-за березы, как огромная ночная бабочка, словно бы зависший над нами в закатном небе вальдшнеп...
Мне уютно в мягкой постели, по ком-нате растекается пахучее дровяное тепло протопленной печи, меня убаю-кивает ласковое мурчание кота, моно-тонное пиликанье сверчка на кухне...
Пройдет ночь, за ней день и еще одна ночь, начнется новая неделя, и мы с дедушкой пойдем спозаранку искать тетеревиный ток, ставить на нем шала-шик. А потом ночью пойдем на охоту!
Ах, поскорее бы он приходил, этот день!



Другие новости по теме:
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: