Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Трудный трофей

Счастливое свойство памяти — бережно хранить хорошее и предавать забвению, окрашивать в розовый цвет огорчения. Возможно поэтому в воспоминаниях об охотах собирается воедино все самое интересное из увиденного, волнующее из пережитого.
Что может быть радостнее, когда на весенней охоте, короткой, как летний дождь, сочетаются и тихая звездная ночь, и розовый рассвет или багровый закат, и концерт ошалевших от встречи с домом дроздов, и все прочее, чем красны и тетеревиный ток, и вечерняя тяга вальдшнепа, и утренняя заря на разливе.
В жизни такое счастливое единение всех прелестей охоты случается так же редко, как редко выигрывают по денежно-вещевой лотерее, скажем, автомобили. Каждый раз что-нибудь да мешает и вызывает тревогу, волнения. Прежде всего «оргвопросы»: достанутся ли путевки и в какое охотничье хозяйство, удастся ли вырваться с работы, как с транспортом? Ценой потери некоторого количества невосстанавливаемых, как известно, нервных клеток они решены.
А погода? Ох, как редко весь путь нам освещает солнце. То ветер, то дождь, то холод, а то и органичное сочетание и того, и другого, и третьего. Словом, редкая поездка обходится без каких-либо трудностей, осложнений, а иногда и просто неудач.
Но всегда на охоте испытываешь и щемящее чувство ожидания, и сменяющиеся чувства неуверенности, тревоги, радостного удовлетворения. Надежды и разочарования, радости и огорчения идут рядом. Смотри только зорче, слушай внимательнее и встретишь уйму интересного, нового, необычного, волнующего.
Нашему охотничьему коллективу «за успехи в соцсоревновании по охране и воспроизводству охотничьей фауны» вручили лицензию на отстрел глухаря — так сухо формулировалось разрешение на редкую по красоте и переживаниям охоту —весенний глухариный ток. Никогда ничего не выигрывал, даже в самые заманчивые, казалось, беспроигрышные лотереи, а здесь единственный глухарь и тот по жребию достался мне.
Словом, начало многообещающее. Вот только солнце не разделяло моей радости и не одарило своей благодатью — погода выдалась на редкость неудачная: холодно, хмурое небо сеет мелкий осенний дождь, удивительно темная, безлунная, прямо-таки октябрьская ночь.
Сижу на базе вторые сутки. Сильный порывистый ветер вселяет надежду на улучшение погоды, но она словно решила опровергнуть упреки в непостоянстве. Даже синоптики, кажется, смирились с безысходностью обстановки и никаких изменений в ближайшей перспективе не обещают. Одну зарю пропустил — не хотелось обеднять охоту: ну какой ток без восходящего солнца, без птичьего гомона, без щелчка фотоаппарата! Но завтра надо уезжать, придется ночью идти при любой погоде.
Увы, она не изменилась и в последние часы, только ветер проявил лояльность и несколько поутих. Идем вдвоем с Алексеем Ивановичем — опытным егерем, старожилом здешних мест. Как только закрылась за нами дверь охотничьего домика, словно окунулись в чернильную темноту. Вышли на открытое место, но и здесь своего спутника, вышагивающего на расстоянии вытянутой руки, скорее угадываю, чем вижу. Свернули на лесную дорогу под полог высоких сосен и хмурых елей. Темнота стала еще гуще.
Алексей Иванович подсвечивает фонариком с умирающей батарейкой, тусклое рыжее пятно неровно бежит перед нами. Пересекаем линию высоковольтной передачи, на высоких металлических мачтах что-то потрескивает и мерцает голубыми огоньками. На старом замшелом пне еловая веточка — метка егеря, отсюда по едва заметной тропке надо пересечь топкое болото, поросшее низкорослой сосной, хилым, теперь сухим и ломким, тростником.
Идти по воде меж высоких кочек очень трудно — ноги вязнут в торфяной жиже, руки заняты: в одной — ружье, в другой — тяжелый телевик, недостает третьей для палки. Шагаю наугад, как с завязанными глазами, ни зги не видно. Как это я не взял с собой фонарик? Поминутно спотыкаюсь, чтобы сохранить равновесие, судорожно хватаюсь за редкие веточки тростника, но они не всегда под рукой и не всегда помогают, и тогда, поднимая вверх ружье, валюсь либо на кочки, либо в воду. Быстро стало жарко, рубашка прилипает к телу, часто бьется сердце, дышу как загнанная лошадь. Алексей Иванович, подсвечивая себе под ноги, да еще с палочкой, как ни в чем не бывало, посмеиваясь, идет впереди.
Чертовски хочется остановиться, перевести дыхание, но мешает самолюбие. Не скажешь же ему, что ты только после тяжелой операции, что не разрешены никакие физические нагрузки, а что мне далеко за шестьдесят, он и сам видит. А скажешь, сейчас же последует резонный вопрос: зачем же поехали, если нельзя? В самом деле, зачем? Здесь не ответишь: нужда заставила. Единственное мне ясно: как летчик не может не летать, так и охотник не может в короткие дни весенней охоты усидеть дома.
Где-то посредине болота поднятая нога зацепила за кочку, и я со всего размаха лечу на землю — сильный удар, и на миг показалось, что внезапно рассвело и яркие лучи солнца бьют мне в глаза. С трудом поднимаюсь, рассвет также внезапно погас, по лицу течет что-то теплое и липкое, в голове шум и звон, во рту кровь и какой-то непорядок.
Ленинградцы, когда хотят сказать о чем-то очень редком, часто вспоминают своего слона: «Один у нас был на весь город, но и в него попала бомба». Кажется, со мной произошел еще более уникальный случай: прямое — снайперское — попадание лицом в пень, который оказался, как выяснилось при возвращении днем, единственным на всем пути через болото.
Егерь не прочь вернуться назад:
—    Подождите до следующей весны. Ну, куда в таком виде пойдете?
Действительно, вид у главного специалиста института, прямо скажем, не соответствовал ни должности, ни возрасту: лицо в крови, весь мокрый и грязный. Хорошо ему подшучивать: сам-то каждый день в лесу, годками много моложе и идет налегке с фонариком и палочкой — явное неравенство. Может быть, это последняя охота на глухаря — жди, когда еще порадует жребий. Нет. Только вперед!
Вторая половина пути оказалась ничуть не легче первой, но вот наконец под ногами стало тверже, сосны вроде бы подросли и стали и выше, и гуще. Еще немного, и Алексей Иванович остановился:
—    Вот здесь пел один петух, дальше еще четыре. Давайте немного постоим.
Ничего не слышу, кроме глухих ударов собственного сердца да мерного шума дождя. Робко чирикнула какая-то пичужка и тут же, точно убоявшись ранней поры, умолкла.
—    Не слышно что-то, — говорит егерь, — пойдемте дальше.
Осторожно, останавливаясь каждый десяток шагов, продвигаемся в глубь леса. Со стороны болота доносится громкий, протяжный рев.
—    Это же лось! Но у лосей брачная пора в сентябре. В чем дело, Алексей Иванович?
—    Мы попали в чужие владения, нас почуял хозяин здешних топей и бора и предупреждает: место занято, пугает. Обратили внимание, где ревет?
—    На вашем следу.
—    Правильно. Обратно пойдем, наверное, встретим.
В белесом полумраке невидимый, с хорканьем тянет вальдшнеп. Опять только глухой шум дождя, да крупная капель с деревьев мерно бьет по плащ-палатке.
—    Поет! — Алексей Иванович предостерегающе поднимает руку.
Доносится робкое, приглушенное расстоянием щелканье, и опять тишина. Толи подшумели, то ли певцу что-то мешает, но ничего больше не слышно.
Опять робкое щелканье, и снова длительная пауза. Где же полная песня? «Осторожничает, — шепчет егерь, — в него на днях стреляли».
Наконец после щелканья двухсекундное скрежетание — будто косу кто точит: «вчижи, вчижи». Вот в эти-то короткие 1,5—2 секунды птица ничего не слышит, точно глохнет, отсюда, должно быть, и ее название глухарь.
Снимаю плащ-палатку, оставляю фотоаппарат с телевиком — бессмысленно надеяться на снимок в такую хмарь — и жду песню. Защелкал, но опять не точит. Наконец полная песня, вторая, третья. Теперь пошел. Делаю один, редко два шага — тяжело идти по кочковатому болоту.
Глухарь поет как-то вяло, будто нехотя: или дождь снижает накал страстей, или повышенная бдительность после встречи с человеком. Нужна выдержка и еще раз выдержка. Одно неосторожное движение и... услышишь только шумный взлет испуганной птицы. Но как тяжело эта выдержка дается.
Щелканье, сейчас последует точение, рванулся вперед, и... глухарь замолкает. Стою на одной ноге в неудобной позе — даже рукой не за что ухватиться. Певец после щелканья и перед точением какую-то долю секунды прислушивается, а я опередил события. Это так же опасно, как и запоздать с прыжком.
Опять надо мной с грустным «хор-хор» тянет вальдшнеп. Сейчас, кажется, я бы его увидел, но боюсь поднять голову и шевельнуться — глухарь где-то недалеко и внимательно смотрит и слушает.
От нелепой позы онемели даже руки, а петух все молчит и молчит. Сил больше нет, осталось единственное желание выпрямиться, нога уже опускается, и... раздается песня.
Пропускаю несколько куплетов — с наслаждением (иначе и не скажешь) отдыхаю, выпрямившись на двух ногах, и снова несколько прыжков под прикрытие небольшой елки. Осторожно под песню, не замечая струек холодной воды, попавших за воротник, выглядываю из-под нависших мохнатых ветвей.
Вот она — царственная птица — на вершине стройной сосны с распущенным веером хвостом и вытянутой в характерной позе головой. Опускаюсь на колени и, позабыв обо всем на свете, любуюсь мошником, слушаю страстные песни. Постепенно светлеет, различаю все театральные позы, какие принимает токующий глухарь.
В охотнике противоборствуют два чувства: заложенное природой естественное желание добыть заветный трофей и чувство художника-созерцателя, которому дороже всего нежный рассвет, любовная песня дикой птицы...
Порой второе чувство побеждает, и охотник не решается выстрелом прервать сказку. И со мной такое случалось, правда, не с такой редкой добычей. Когда петух стал проявлять беспокойство и, как показалось, собрался улетать, завороженность моментально спала, по привычке под песню вскидываю ружье, глухо звучит выстрел, птица грузно, камнем падает, трепетные взмахи крыльев, и все затихло. По старой охотничьей привычке, не трогаясь с места, перезаряжаю ружье, но стоило опустить глаза и поднять их вновь, как стройная сосна, украшенная изваянием глухаря, потерялась, стала ничем не отличимой от соседок.
Да, кажется, стрелял под этим деревом. Но почему его здесь нет? Делаю небольшой кружок, второй — как в воду канул. Даже в дрожь бросило — неужели подранен и убежал. Погубить такую красоту...
Алексей Иванович полувслух произносит, как догадываюсь, что-то не очень лестное в адрес московских охотников.
Вернулся к елке, из-под которой стрелял, посмотрю еще вот под той сосной. Да, конечно, токовал здесь — кругом помет. Значит, облюбовал это дерево давно и прилетал сюда не раз. Но и здесь его не видно. Срам.
Черт возьми, да вот же, между двух кочек, торчит хвост. Как он красив, старый петух. На темно-седой, почти черной голове с коротким белым клювом сочные, ярко-красные брови, черная с бронзовым отливом грудь.
Выбрали посуше местечко, сели отдохнуть. Егерь закуривает.
— В прошлый выходной к этому глухарю помоложе вас профессор какой-то подходил. Опытный охотник, как говорил, а промазал. Как в такую махину не попасть, да еще в ясную зарю? Глухарь после выстрела ко мне подлетел, сел на землю шагах в тридцати и гуляет как ни в чем не бывало. Несколько раз свистнул — птица не обращает внимания, не обратил внимания и профессор, впрочем, как он мог догадаться, что глухарь здесь? Так и улетел. — Затянувшись, Алексей Иванович продолжил: — Профессор допустил еще ошибку: сразу после выстрела пошел искать тех четырех петухов, что пели дальше... Нельзя так, они тоже услышали выстрел и устроили «перекур». Ну, конечно, подшумел и тех.
Рассвело. Тихо, только мерный шум дождя.
—    Может быть, попробовать подойти еще к одному, чтобы сфотографировать?
—    Не успеете, — отвечает мой спутник, — в плохую погоду раньше кончают петь.
Впрочем, и сам понимаю: если и успею, то что может получиться в такой дождь? Пошли домой.
Алексей Иванович оказался прав. Недалеко от края болота на фоне желтых тростников и низкорослых сосен скульптурное изваяние. Лось! Да, тот самый, что пугал нас на рассвете. Здесь на переходе он и ждал нас. Громадный бык (вот с ним бы встретиться зимой на номере) воинственных намерений не проявил и с достоинством, не торопясь, удалился в глубь лесных дебрей.
Днем болото преодолели значительно быстрее, чем ночью, и без всяких последствий. Вышли на «твердую» землю. Много следов кабана. Как быстро разрослось их стадо. Лишнее свидетельство тому, что можно сделать при правильном ведении охотничьего хозяйства.
Труднее оказалось сохранить глухаря, но и это здесь, на воспетой Пришвиным «журавлиной родине», удалось.
—    Совсем еще недавно, — вспоминает егерь, — эту редкую дичь выбили почти начисто. Но стали строго охранять, и древняя птица вновь возродилась в глухих угодьях.
Послышались клики ворона.
—    Услышал нас, — заметил Алексей Иванович, — у него здесь на высоковольтке гнездо.
—    Где, где? Я не ослышался?
В самом деле, из железного желоба на самом верху ближней мачты, что стоит рядом с лесной дорогой, торчат сухие ветки. Такую редкость нельзя не сфотографировать.
—    Вот уж который год подряд устраивает гнездо либо на этой, либо на соседней мачте. Чем она полюбилась осторожной птице, понять не могу?
Как видно, тенденции к углублению урбанизации нашей жизни не обошли стороной и птичий мир. Если уж такая нелюдимая птица, как ворон, привычной лесной глухомани предпочла для квартиры творение рук человеческих, то что же говорить о других птицах, которые к нам ближе.
Грачи, например, все чаще оставляют кочевую жизнь аграрников и становятся оседлыми горожанами. Особенно много их зимует в Москве.
Вот и кончилась охота. Не сопутствовали ей ни ясная звездная ночь, ни нежный розовый рассвет, но переживаний, волнений, удовлетворения она доставила столько, что буду жить ею до... следующего весеннего тока — вдруг этот глухарь окажется не последним.

Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: