Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Милое мое неудобье

Наши краснощекие хмельные черноземные весны каждый год приносят такие дни.
На рассвете загудел где-то высоко над землей ветер, скомкал и разорвал, погнал мятущиеся облака, пал на землю, сморщил студеные синие, в ледяных блюдцах лужи, засвистел в сырых голых ветках тополей и лип, заломил хвосты покинувших насест кур.
Открыл дверь — и меня тоже нетерпеливо и жадно облапал ветер, ворвался за пазуху и вытурил остатки домашнего тепла. Я глотнул сырого навалившегося ветра, задохнулся от вошедшей с ним радостной тревоги и понял: нет, в такой день дома не усидеть...
Это стало привычкой: всякую весну мятежный ветер уводит меня в лес или в степь, чтобы захватить своим бесшабашным буйством, показать, с какой веселой страстью он работает землю и съедает оставшийся снег.
Куда пойти: в поля или в бор? Послушать шипенье мокрой хвои сосен, подвластных ударам верхового ветра, шорох падающих растопорщенных шишек, увидеть в затишке приземелья расплывшиеся огромные, с шапку величиной, заячьи следы на затвердевшем снегу, клок оставленной русаком длинной шерсти, трепещущий на кустике бересклета...
А в полях, вернее всего, снега уже нет. Значит, налилась, как обычно, огромная лужа в знакомой лощине меж полей, вышла за пределы кочкарника и широко захватила пашню. Так бывает в каждое водополье. По крайней мере, с тех пор, как я стал наведывать эту полевую лужу. На ней почему-то любят отдыхать стайки разнопородных уток. Неподалеку от нее стоит омет, с которого — если он не вывезен фуражирами — хорошо видны и сама лужа, и сидящие на ней утки.
Чтобы покинуть дом, придется выдумать хоть какую-то причину. Пойду в степь — надо посмотреть, как разлилась лужа в нынешнем году.
...Ветер, ветер — тугой, теплый и шальной, в степи он еще сильнее и полновластнее. Гонит низко летящие, рвущиеся на бегу облака, хлопает обрывками их полотнищ, выбивая редкие, приятно холодящие лицо капли. Насколько хватает глаз — нет никого, в степи я один как перст. Как того и хотелось. Ах, хорошо!..
Пройдет время, и степь станет другой. В поднявшихся хлебах болотца в лощине будет не разглядеть. Лишь приблизившись, можно заметить невысокие тальнички и несколько торчащих пик рогоза с плюшевыми шишками.
В страду душной жаркой жатвы комбайны за три-четыре дня обстригут под «два ноля» засеянные пшеницей наклонные платы полей, и сухое болотце обнажится. Если крытый ток на центральной усадьбе даже при ночной работе не управляется с зерном, дополнительный ток делают прямо на поле: пшеница ссыпается на расстеленный по стерне брезент. Привозят пару веялок, и женщины, перелопачивая и подсушивая зерно, отвеивают и затаривают его в мешки.
Мужики заняты скирдованием соломы. Мальчишки верхом на лошадях подвозят с полей оставленные комбайнами равные кучки пшеничной соломы на волокушах — двух соединенных меж собою длинных слегах-оглоблях — к заложенному омету, и мужики вилами подают ее на растущий омет. Длины вил скоро начинает недоставать, и в дело вступает цыбарь — устройство, подобное колодезному журавлю на трехпалой устойчивой опоре, чтобы он не завалился, с тремя крючьями вместо ведра, которыми подхватывают копешки и поднимают на омет.
Руководит работой скирдовщик Костя Сидоренко — веснушчатый, краснолицый, с ярко-рыжими, в мелком завитке, волосами мужик, прозванный едкими на язык бабами «Мерлушкой».
— Уминай плотнее! — кричит мне вспотевший, с запутавшимися в курчавых волосах соломинами Мерлушка. — Весу в тебе мало! — упрекает он меня, недавно перешедшего с волокуши на «взрослую» работу. — Топчи-утаптывай!
Сбросив на омет ворох соломы, освободившиеся блестящие крючья цыбаря описывают в небе дугу и, позванивая друг о друга, опускаются за новой копешкой, а Мерлушка разравнивает вилами поданную солому и показывает мне, куда ее класть.
Это не так просто — сложить толком омет, чтобы он, оседая, не завалился набок, чтобы его не раскрыли степные ветры, чтобы он не промокал под назойливыми осенними дождями и не запрел в нутре. Поставленный на такую ответственную работу, я тихо горжусь.
Весело смотреть с высокого омета на ставшую просторнее степь, на беззвучно ползущий по кромке горизонта поезд, на людей внизу. Хорошо видна и заросшая бурьянком и начавшей желтеть осокой лощинка. Туда иногда, сговорившись по две, по три, бегают женщины с тока и стараются там прикрыться тощими кустиками от насмешливых мужских глаз.
— Эй-ей! — озорно кричит с омета Мерлушка, зная, что достанется ему от женщин на их обратном пути к току. — Держи, закипело!
Я стыдливо поворачиваюсь к болотцу спиной...
Нас снимают с вывершенного омета тем же цыбарем: надо встать на скользкие, выворачивающиеся из-под ног наглаженные соломой крючья и, держась за горячую от солнца цепь, довериться мужикам, которые, потравливая веревку от другого конца «журавля», пронесут по воздуху и плавно опустят на землю. Теперь можно обойти вокруг аккуратный, очесанный длинными деревянными граблями омет, полюбоваться своей работой...
И вот я иду к «своему» омету, который всегда ставится на одном и том же опаханном клочке нетронутой земли.
Снег сошел. В степи властвует, неистовствует ветер. Все, что плохо держалось, — все сметено, выдуто, прибито к бурьяну по окрайкам полей, даже щетка потемневшей прошлогодней стерни дрожит и трепещет под ударами ветра.
С окатого бугра вдали открывается вода — синяя, набившая пену, очень белую на краю маслянистой черной пашни. И на воде — россыпь качающихся точек: утки. Много уток. Охота уже открыта, я взял на всякий случай отцовский старый курковый зауэр и пяток патронов: когда я отправляюсь «на авось» и знаю, что выстрелить, вернее всего, не придется, патронташ не беру, а просто сую в карман патроны с разными номерами дроби: коль есть ружье, должны быть и патроны.
На степном разливе уток не взять. Они, наверное, и сейчас уже насторожились, заметив человека на далеком бугре. Можно, конечно, попытаться поставить на краю лужи скрадок, забраться туда затемно, выкинув на воду пару чучелов, но мне неприятно представить себя сидящим в жиже чернозема, в торчащем среди пашен, за версту заметном со всех сторон шалаше. Разве это охота?
Омет не вывезен, его только с одного края начали тратить фуражиры — зимой, наверное, сейчас к нему, пока не просохнет, не проехать. Значит, под его прикрытием можно подойти поближе к воде. Приходится делать большой крюк. Иду по стерне — здесь меньше вязнут ноги, а потом за гребнем межевой канавы, на дне которой местами еще белеет слежавшийся снег. И лишь после этого сворачиваю к омету, закрывшему меня от птичьих глаз. Здесь, в заветрии, потише. Но как забраться на омет? Можно там, где его начали разбирать, но тогда я окажусь на виду у птиц. А по скользкой отвесной боковине не залезть. Но возле скирда валяется слега от волокуши. Я привязываю к ней ружье, бинокль и закидываю их наверх-. Теперь уж мне волей-неволей придется быть там. Укрепив все ту же слегу, карабкаюсь по ней, упираясь ногами в солому, и осторожно переваливаюсь на «крышу» омета.
Но утки все-таки заметили меня. До них метров полтораста. Вскинув головы, они стали отплывать, кучиться у противоположного берега и, не выдержав моего соседства, покатились по воде, как подхваченные ветром листья, взмыли и замельтешили в воздухе. Разноголосое карканье, свист и кряканье заполнили небо. Самые неосторожные иногда надлетают на дальний выстрел, но я не стреляю: мне не хочется видеть лужу опустевшей. Закопавшись в холодную скользкую солому, жду, когда успокоятся птицы. Пометавшись над полем, они одна за другой снова садятся на разлив: другой воды в округе нет. Правда, в полукилометре отсюда, не доезжая второго отделения совхоза, Шкаринский куст сейчас тоже должен быть залит полой водой, но пролетные стаи в затопленные деревья не садятся, им нужны открытые безопасные плесы. Там, в кусте, можно поднять пару осторожных крякв, услышать мелодичное тиликанье невидимого, плавающего где-то между осин и черемух селезня-чирка...
Наконец небо опустело, а лужа опять ожила. В бинокль хорошо видны птичьи точеные головки, белые бока гоголей, белые груди и тонкие длинные шеи шилохвостое, пепельно-седые спины кряковых селезней. Утки самых разных пород находят отдых здесь, на открытой всем ветрам степной лощинке, заполнившейся водой с окрестных полей.
Что их привлекает сюда? Место вовсе не кормное, вокруг голые поля, берега — вязкий раскисший чернозем. А может быть, как раз то, что вокруг голо и безлюдно, что нет поблизости дорог и над головой открытое бездонное небо?
Оттого, что вся эта разнопородная утиная компания мне недоступна и без каких-то ухищрений, кажущихся мне недостойными охотника, к ней не подобраться, я о выстреле не думаю. Не знаю, почему и зачем, мне нужно просто соседство множества птиц, забывших о моем присутствии. Мне этого достаточно. Я могу наблюдать их в бинокль, определять их породу, различать уток и селезней, видеть, как они качаются на волне, гоняются друг за другом, привстают на хвосте и машут крыльями, выказывая их белую изнанку и брюшко, такое же белое, как комья пены на черной оттаявшей зяби. Закопавшись в омет, я слушаю их голоса, принесенные ветром, слушаю, как посвистывает ветер в разворошенной соломе, смотрю, как несутся надо мною клокастые облака, и мне кажется, что я все более «врастаю» в нынешний весенний день, полный радостного беспокойства и ожидания перемен.
У меня особое чувство к степной лощине, залитой сейчас так, что из нее торчат только верхние веточки тальников да несколько коричневых шишек рогоза, лопнувших от спелости и извернувшихся светлым пухом. Родилось оно не по весне, а на охоте по черной тропе. Вытаптывая в полях осенних русаков, я всегда сворачиваю к этой лощинке с кочками, осокой и цепучей чередой, с бурьянком и полынью по некошеным окрайкам. В однообразии черных пашен и желтых жнивий сухое болотце издали радует глаз богатством оттенков мягкого охристого цвета, от седовато-ржавой полыни до коричневой череды. Я иду к нему и все более наполняюсь волнующим, радостно-трепетным предвкушением увидеть здесь то, чего не встретил пока ни в жнивьях, ни на пахоте: глазам представляется вымахнувший с легким шорохом русак, его мелькающая меж кочек буровато-голубая плоская спина, настробученные уши, торопливые толчки пружинистых задних ног, кидающих распластавшееся над землей сильное тело. Я стреляю, и — вот оно, охотничье счастье! — русака больше не видно, он исчезает в кочках, он взят, взят!
И пусть такое случалось здесь только дважды, я полюбил эту кочкастую лощинку за надежду, за то необыкновенное состояние души, которое она вызывает и без которого охота потеряла бы, наверное, самое свое существо.
Смешно и бесполезно было бы делиться с кем-нибудь своим таким отношением: что оно собою представляет, в самом деле, это сухое степное болотце? Кого оно может заинтересовать, что в нем особенного? На совхозном плане землеустройства лощина наискось заштрихована и числится как неудобье, ее площадь вычитается из общей площади землевладений. Никчемное пространство. Чертыхнется лишний раз тракторист, наткнувшись на неудобье, вынужденный отворачивать и широко опахивать его, а по весне здесь работа задерживается, пока не сойдет вода и не просохнет земля.
Охотник остается охотником и тогда, когда охота закрыта. Не знаю, для чего, я иногда прихожу в лощину на лыжах. Скатившись с ветерком по мартовским настам в низину, я однажды наткнулся на лису. Засидевшись в заснеженных кочках, не услышав меня вовремя в на ветрии, она вымахнула из болотца и рыжим пламенем понеслась вверх по противоположному склону, наотлет отставив хвост, и я долго провожал ее взглядом, жадно впитывая глазами ее легкий полет по снежным застругам. На свале бугра она остановилась, посмотрела на меня, успокоилась и затрусила обычной побежкой, неся над землей толстый хвост. И, казалось, еще одна ниточка связала меня с полюбившимся знакомым местечком, одарившим таким памятным подарком...
Такие же «ниточки» связывают меня не только с этим «неудобьем» — в округе немало мест, дорогих и памятных какими-то незначительными, казалось бы, случаями и мелкими событиями, происшедшими на охоте. Именно она, охота, сблизила меня с ними.
На одной просеке я удачно подоспел под русака, за которым шли с голосами гончие, на другой вырубке просто перевидел зайца, махавшего через кучи хвороста; в мелком дубняке, разросшемся в бору вдоль яра, я на сентябрьской высыпке выстрелом навскидку срезал вальдшнепа, а он завис в ветвях, и мне пришлось сбивать его палкой. А в сосновой молодой посадке, густой, как щетка, я «проворонил» шумовую лисицу, выкатившуюся мне в ноги...
Со всеми ними, этими и многими другими местами, я сроднился увиденным и пережитым, они оживают в моих воспоминаниях и манят навестить их. Так складывается охотничий маршрут — маршрут-свидание с полюбившимися местами.
Угревшись в соломе, я лежу на спине под низко летящими облаками, и ветер гладит мне щеки. В этом мире незнакомы только они, эти аспидно-серые, белесые облака, они из другого мира, они недоступны и чужды. Но как хорошо чувствовать себя своим среди того, что мне знакомо! Знаком этот омет с его сытным запахом хлебной уборки, знакома колючая дикая груша на канаве, в ветвях которой я однажды обнаружил наколотую на сучок землеройку и обрадовался тому, что встретил живое подтверждение картинки Формозова в его книжке, из которой я и узнал, что так делает сорокопут; знакома нора под грушей, куда по пути заглядывают лисы... Широко знакома вся округа с той поры, как я начал выхаживать ее с ружьем...
На дальней черте, разделяющей землю и небо, показался силуэт: лошадь, запряженная в дрожки. Знаю, что это едет заведующий вторым отделением Поняев, прозвищем Понюшка, знаю его лошадь и дрожки с брезентовой залоснившейся, обсиженной подушкой. А ну как повторится то, что было прошлой весной?
Я так же сидел на омете и уже собрался идти домой, как на той же дороге появились телега и лошадь: кто-то возвращался на второе отделение. Вдруг от них поднялась со стерни пара птиц и направилась в мою сторону... Кряквы! Или, как их у нас называют, матерки. Утка и селезень. Снижаясь к луже, они шли на моем уровне так близко, что я различал их круглые глазки. Самонадеянное чувство удачи, когда дичь находится на верном выстреле, и боязнь оплошать, промахнуться — только это и осталось на душе, все остальное ушло. Я пропустил утку, но следовавший за нею селезень заметил меня, резко отвернул — и я промазал. Сердце во мне упало... Однако вторым выстрелом в полуугон я все же достал его. И возликовал, конечно. Вскочив, я увидел, как, затихая, бьется на пашне птица, пачкая в жирном черноземе свои нарядные, с ярким зеркальцем, поднебесные крылья. И оттого, что она, только что принадлежавшая воздушной стихии, возится в грязи, ликование сменилось каким-то укором. Уж лучше упал бы этот селезень куда-нибудь в некось, на прошлогоднюю траву — но кругом лежала пахота... Нигде, наверное, так быстро и так резко не меняются настроения и чувства, как на охоте...
Я в бинокль наблюдал за медленно катившимися по горизонту дрожками — не нагонят ли кого-нибудь и на этот раз? Но, видно, одно и то же счастье не приходит дважды — надо искать и надеяться на другое.
В краешке кружка, вырванного биноклем, что-то мелькнуло. Какое-то движение. Я перевел бинокль — по гребню канавы, где я шел час или полтора назад, мчался заяц. Он был сравнительно недалеко, можно было обойтись и без бинокля. Зайца преследовала крупная, с размашистыми крыльями птица — подорлик. Русак что есть духу удирал к спасительному Шкаринскому кусту. Но подорлик, конечно, был быстрее. Он нагнал зайчишку и, сложив крылья, наклонно спикировал на него. И тут произошло то, о чем я только где-то читал: русак перевернулся на спину и замолотил в воздухе лапками. Хищник раскрылился, затормозил, на какое-то мгновенье завис над зайцем, но вкогтиться не решился и снова взмыл в воздух. Забыв о ружье и о том, чтобы выстрелом напугать подорлика, прервать погоню, я наблюдал за происходящим. Подорлик снова нагнал русака, повторил свой воздушный маневр, но тот опять повалился на спину, отбиваясь от вытянутых когтистых ног птицы. Подорлик и на этот раз остался ни с чем. Пока он, тяжело поднимаясь, набирал высоту для следующего захода, заяц сметнулся с канавы, преодолел клочок некоей и исчез в Шкаринском кусту.
Величественными взмахами крыльев подорлик забрался в высоту и, удаляясь, стал кружить над степью.
И все. Сцена бурного действия, едва не завершившегося трагедией, опустела. Происшедшее словно бы освободило меня от какого-то ожидания. Больше уж тут ничего не произойдет: счастье видеть редкостное зрелище не повторится , надо ждать другого случая... Ясно стало, что именно за этим я сюда и пришел.
Не думая больше о том, что могу вспугнуть уток, я встал, прошелся по пружинившему омету и съехал по скользкой соломе там, где начали ее разбирать фуражиры.
В воздухе над лужей вновь закружились утки. Решив срезать угол, я зачем-то залез на пашню, тащил на сапогах вязкий чернозем. Ставший попутным ветер пел в стволах ружья, не повидавших сегодня пороха. Но на душе было так, будто я сделал какое-то важное, ценное приобретение. Не бывает пустых, бесполезных выходов за ворота!
Уток в воздухе стало меньше: проводив меня, успокоившись, они вернулись на воду. А кое-какие, быть может, отдохнув, отправились дальше на север.
Когда я еще наведаюсь сюда?
Перебесившаяся, присмиревшая в тихом похмелье весна одарит землю ласковым теплом, и лужа с уже пробившимися зелеными стрелами молодого тростника станет день ото дня уменьшаться, усыхать, освобождая размякшие распаханные склоны. Станут видны крайние борозды глубоко вспоротой отвалившейся земли, оставленные плугом, когда тракторист, упершись в неудобье, разворачивается, не поднимая лемехов, чтобы начать новый прогон.
В самой засолонцованной, не видевшей плуга лощине вода задержится, постоит недели три, напоит вволю кочки, проросшие ежами свежей осоки, и обронившие пуховки тальники. К полевой луже, ставшей болотцем, можно будет подойти, и сюда, возможно, наведается тракторист, чтобы зачерпнуть резиновым ведерком воды для перегревшегося двигателя или ополоснуть от чернозема сапоги.
Солнце выпьет оставшуюся воду, высушит растрескавшуюся лысинку посреди болотца, и будет оно сухим до будущей весны — только очень ненастная осень может чуть раскиселить его, глубоко просохшее от летнего зноя.
На одоньях вывезенного омета будет заложен новый, и, может быть, мне вновь доведется быть в подручных у рыжего Мерлушки — все повторится, как повторяются лето и осень.
А осенью по Черной тропе я опять приду к степному кочкастому болотцу за русаком, и душа снова обольется ожиданием счастья.


Другие новости по теме:
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: