Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Сержанты, Маугли, мормышки...

Мы летим по солнечной глади лимана на легкой дюралевой «Обянке», легко уклоняясь от набегающих на лодку кустов редкого камыша — моторка при этом плавно кренится то вправо, то влево, совсем не сбавляя хода, и мне, лежащему на самом ее носу, приходится держаться за обрамление ветрового стекла, чтобы не свалиться за борт в прозрачную ноябрьскую воду.
Я знаю, что лодка вместе с нами весит никак не меньше четырехсот килограммов, но для сорокасильного «Ямахи» это пустяк, и мотор с глухим ровным гулом толкает ее дальше и дальше, легко и почти неощутимо прорезая оборудованный острым ножом дейдвудом пятна подводной травы.
В лодке нас трое: я, хозяин «Обянки» Вовка Латыш и его шестнадцатилетний племянник Виталька, помогающий дяде на рыбном промысле. Меня взяли «за компанию», пригласив поблеснить щук, так как сегодня в рыбацком расписании имеется перерыв часа на полтора—два. Это не первая наша совместная поездка, в прошлый раз я поймал сорок восемь щук от полкило до трех, мы их честно разделили, и довесок, пришедшийся на долю моих сотоварищей — в дополнение к основному улову, который они выпутали из своих сеток, — оказался вовсе не лишним.
Я приехал в плавни на охоту и живу в заброшенном колхозном доме, где когда-то хранили овес для лошадей и играли в бильярд, а теперь ночью через пустые проемы слышно, как в окрестных тростниках воют шакалы. Добраться сюда можно только на моторке, что меня вполне устраивает, так как избавляет от чересчур многолюдного общества. Мне хватает Володьки, который поддерживает мою связь с цивилизацией, доставляя из хутора по мере надобности соль для засолки добычи, хлеб, сигареты и... мало ли что еще. Охотничьих дней в неделе три: суббота, воскресенье и понедельник, и в эти дни я пропадаю в плавнях с ружьем, щиплю принесенных с утренних и вечерних зорь уток и гусей, а потом засаливаю их в выстланной полиэтиленовой пленкой яме у стены домика.
Володька, наведываясь ко мне в гости, всякий раз радует меня какой-либо историей или прибауткой из местного фольклора. Речь его цветиста и колоритна, во время рассказа он горячится и жестикулирует, перебить его совершенно невозможно, как и почти невозможно самому что-либо рассказать ему. Вовка мгновенно подхватывает любую затронутую мной тему, и сразу становится понятно, что знает он ее гораздо лучше, полнее и, главное, излагает ярче и интереснее. Я совсем не обижаюсь, а наоборот, слушаю его «во все уши», понимая в глубине души, что сколько бы я ни прожил-проохотился в тростниках и лиманах азовских плавней, мне никогда не удастся стать «местным». И когда в очередной раз я удивляюсь какому-то открытию, сделанному для меня Володькой, он в ответ таращит весело глаза, стряхивает со лба вьющиеся смоляные кудри и орет мне в лицо: «Та я же тут родывся! Родывся и вырос, ты чуешь, ни?» Как-то плыли по лиману — я время от времени выводил на леске севшую на блесну щуку; Виталька принимал добычу без всякого подсачка, оглушая рыбу у борта «колотушкой» — просто обрезком держака от лопаты; Вовка толкал лодку длинным веслом-шестом, ловко поворачивая и притормаживая в нужных местах. Неподалеку возвышался большой ондатровый дом. Я глянул
—    ну хата как хата, не один такой уже видели посреди лимана. А Вовка кивнул в его сторону и сказал: «От бачь яку хату Ондрушка соби зробыв! Куст сризав весь и зборыв». Посмотрел я — точно. Точнее не скажешь. По всему лиману — отдельные кусты рогоза, и ондатровая хата — тоже посреди куста.
Только куста-то нету: остались от него множество пеньков, срезанных зубами мускусных крыс. А из стеблей построен дом — словно маленький холм посреди лимана. И понравилось, как Вовка назвал зверька — не ондатра, не крыса, а Ондрушка.
Другой раз, а может, и в тот же день, когда поймано было уже прилично щук и карасей, что-то вдруг изменилось вокруг: потемнело как-то небо, по воде побежала неуютная рябь с острыми гранями волн, мои забросы раз за разом оказывались холостыми, закачались вокруг камышовые стебли. Володька в очередной раз вытащил, толкнувшись, свое длинное весло из вязкого лиманного дна и, оглядев лиман поверх тростников, звучно, с каким-то обреченным восторгом сказал: «О-о, загуди-ила плавня!»
Я прислушался и подумал: надо же. По тому же поводу можно было сказать множество фраз: «погода что-то портится», «ветер, кажется, поднимается»
—    но все подобные слова были бы обыденными и маловыразительными, а Вовка сказал всего два слова — и к ним добавить-то нечего... Тростники, до
этого молчавшие и лениво шевелившие верхушками, теперь пригнулись в одну сторону и шумели слитным тревожным гулом. Действительно: загудела плавня...
Возвращаясь с субботней утрянки, я подходил к знакомому перекрестку, образованному старыми тракторными колеями, намятыми в тростнике механизированными скотоводами умершего колхоза, когда в просвете колеи что-то мелькнуло, потом еще, послышался треск стеблей и предостерегающее сопение-гуканье свиньи. Впереди меня проскочила кабанья семейка. На слух поросят было не более трех. Поправив на плече лямки рюкзака, в котором лежала тройка кряковых и белолобик, я зашагал к дому.
Там меня дожидались Володька с Виталькой. Я сварил чай на газовой печурке и рассказал про «свинство». Спросил: свиней-то много бьют местные, несмотря на запрет?
—    Та! — вскинулся Вовка. Отец его слыл опытным кабанятником, и тема эта Вовке очень близка. — Раньше билы их знаешь скоко! А щас — есть, конечно, но не то. Как проверять начали, так сразу меньше бить стали.
—    В смысле — кто проверять? — не понял я. — Охотоведы, милиция?
—    Та яка там милиция! — засмеялся Володька. — Яки там охотоведы! Колы сталы проверять на той, як его... тры-хынилез, ясно?
—    А... ну, понятно. Ну и что?
—    Та то шо провэрят — то тот поганий, то цей... — махнул рукой Вовка.
—    Ну и как — действительно случаи есть или были? — отставив пустую кружку, спросил я. — Болезнь-то такая, что...
—    Ну як тоби казать... — сняв шапку и почесав смоляную кудрявую шевелюру, ответит он. — Ось як-то поихалы мы на тракторе, набилы их штук, наверно, сэмь... Ну я выбрав соби свинку таку красиву, кило на девяносто, само то, отвиз до хаты, разделав все... А тут як раз суседка прийшла, шось ей трэба було, нэ помню — до жинки шось. А вона у нас у медпункти работав фэльдшером. Ой, каже, пидождыть йисть ее, я возьму провэрю. Показала мэни, шо трэба отризал ей с туши, забрала, через скокото врэмя звоныть. «Ой, — жинке каже, — хай Володька выбросэ то мясо, воно заражоно». Ну, я кажу Люде: «Ну-ка, отвары мэни ребрышок!» И-и та-ак поил хорошо! Ось и все.
—    И ничего? — с интересом спросил я. — Говорят, часа два варить надо, тогда можно...
—    Три, — категорично сказал Володя. — Три часа — и нет проблем!
Сразу за моим домом начиналась — или продолжалась, можно сказать, — плавня. Несколько полузасохших деревьев тянули из тростника голые ветки к небу. Верхние части их корней были обнажены, вырыты из земли свиньями, стволы на метр от поверхности были совершенно бескорые, заглаженные звериными боками. А ведь когда-то это были цветущие, плодоносящие деревца... Я сказал об этом Володьке, и он просто ответил: «Свыни их зьилы. А яки ж когда-то сливы на их булы...»
Когда число дней с прекрасной теплой погодой перевалило за пятнадцать или даже больше и я поделился этой мыслью с Вовкой, он усмехнулся и выдал очередную тираду своим звучным голосом: «Погодь-погодь, плавни тоби ще зубы пока-ажуть!»
На лимане, где Володька с племянником ставили сети, наша лодка никогда не бывала одна. То поодаль пролетал, вздымая водяную пыль, высокоскулый «Прогресс», то над рогозовыми зарослями вдруг начинали маячить головы других промысловиков. Вовка никогда не оставлял появление конкурентов без внимания, на пару с Виталькой комментируя каждый факт их обнаружения.
—    Сержанты, кажись... — всматривался Вова в фигуры в камышах. — Или Маугли?
—    Та, конечно, Маугли, дядь Вов, вы чи нэ бачитэ, чи шо? — удивлялся Виталя.
Последние слова задевали самолюбивого дядю, и он начинал орать, толкаясь шестом энергичнее, чем обычно:
—    Та я тутычки усе бачив, колы ты ще нэ родывся, Виталя!
Бывало, лодки станичников сплывались ненадолго для обмена информацией, это, как правило, сопровождалось переливанием известной жидкости из большой посуды в меньшие емкости. Так я познакомился, правда без всякой официальности, и с Сержантами, и с Маугли. На первых не было никаких знаков различия, и откуда у хлопцев появились такие прозвища, для меня так и осталось загадкой, а вот Маугли, действительно, похож на свой «прототип». Когда мы однажды возвращались с лимана, стремительно несясь по каналу, обрамленному с обеих сторон камышовой стеной, за очередным поворотом увидели лодку с заглушённым мотором. Володя резко сбавил ход, и скоро моторки сцепились бортами. В моторке с «Вихрем» сидели двое хлопцев, одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что один из них — Маугли. Мне с трудом удалось сдержать улыбку. Небольшого роста чернявый парень с лицом азиатского типа разлил в два маленьких стаканчика остатки водки из бутылки и выбросил ее за борт.
—    Здравствуй, Вова! — приветливо и безмятежно растянул он рот в улыбке.
—    Привет колдырям! — заорал в ответ наш рулевой. — Че домой не надо вам, да? — Он был веселее обычного, так как еще на лимане несколько раз «усугублял» из захваченной с собой бутылки.
—    Ой, Вова! — махнул рукой второй — полная противоположность Маугли, большой, пьяный, добродушный, да еще в очках с дымчатыми стеклами, придававших его внешности какую-то интеллигентность, так не вязавшуюся с образом местного рыбака-браконьера. — А мы уже который поворот проплываем...
—    Ну як успехи? — У нашего дяди Вовы была манера говорить так, будто его собеседник был шагах в трехстах от него.
—    Та як, як... двадцать, двадцать пять килограмм в день, и все, Вова, — махнул рукой Маугли. — И ось, бачь — веслом убыв седни щуку яку, — кивнул он на рыбину кило на семь, лежащую на дне байды. — А на цей спынинг, що ты казав, — ни хрена мы не впоймалы...
Маугли наклонился и вытащил из лодки толстенную бамбуковую палку с примотанными синей изолентой проволочными самодельными кольцами и старой инерционной катушкой, за которую ржавым тройником была зацеплена «колебалка» с ладонь величиною. Леска где-то «ноль шесть», поводок из толстой медной проволоки. Почти пещерный век. Чтобы не упасть за борт от смеха, я достал из носового отсека пластиковую бутылку-кегу с остатками спирта и сказал:
—    Это блесна для глубокой воды, в этом лимане нужны легкие, вот как...
—    Та шо ты им рассказуещь, — раскатился в смехе Вовка. — Воны ж дики люды! То я им рассказал, як мы ловим на блесну, так воны цей спынинх отыскалы дэсь — думалы наловлють, как же, ага! Щука щас вумна стала, хлопцы, — не то шо вы!
В качестве закуски Маугли вытащил крупную жирную таранку, срезал ножом спинной плавник и порезал рыбу на деревянном сиденье. Когда мы расстались, за руль нашей моторки пришлось сесть Виталику, потому что неожиданно запьяневший Вовка начал выписывать на «Обянке» такие повороты, что едва не врезался в берег. Вильнувшая лодка зацепила бортом тростниковую стенку, и из нее вылетела здоровенная выпь, суматошно махая крыльями и кося на нас зловещим глазом.
В другой раз мои компаньоны потеряли мобильный телефон. Его уронил в воду Виталька — сотовый просто выпал у него из кармана, когда он, стоя на носу лодки, толкался шестом, маневрируя у очередной сетки. Зная вспыльчивый нрав Виталькиного дяди, я ожидал таких матов, каких еще не слышал, но, к моему удивлению, Вовка отнесся к потере мобильника очень спокойно, без эмоций и даже как-то философски. На следующий день после потери он сказал:
— А жинка вчора каже мне: «А я звоню вам, звоню, а воны говорять: абонент недоступен!» — Он захохотал. — А я ей и кажу: «Який там доступен, колы вин на дне лэжить»! Вот глупа баба, шо ты будешь робыть...
Зато когда я оторвал самую свою уловистую блесну, меппсовскую вертушку, оба рыбака расстроились не на шутку и с полчаса пытались разглядеть блестящую железку на дне в том месте, где она упала, — при забросе просто оборвался поводок. И Вовка окончательно успокоился только тогда, когда я, привязав на леску схожую по размерам, но другого, желтого, цвета блесну, поймал приличную щуку буквально на следующем забросе. До этого я объяснял ему, никогда, по его собственному признанию, не державшему в руках удочки, что при ловле на спиннинг большую роль, кроме всего прочего, играет цвет приманки, и когда единственный мой никелированный бело-красный «Меппс» мелькнул в свободном полете и утонул на наших глазах, Вовка не обозвал меня каким-нибудь нехорошим словом только из вежливости. Блесна, которую на его глазах пробовали на зуб больше сотни щук, бесславно провалилась в ковер лежащей на дне лимана растительности. Я показал Вовке оборванный конец поводка, пытаясь в какой-то степени снять с себя вину за утерю, и поставил желтую блестящую вертушку «Колонелл», напоминавшую предыдущую только размерами. Тем не менее поклевки на нее были не реже, чем на утонувшую приманку. Все пошло по-прежнему, повеселевший Вовка заявил: «А! Шо била, шо красна, шо жовта — здэсь вона на усе бэрэ!»
Толкая «Обянку» шестом по заросшему травой лиману, Володька успевал заметить взлетевшую поодаль стаю гусей: «О-он серы бэлье полоскають!», кивнуть на разбегающихся от лодки лысушные стаи: «О чернота тикаеть!», заорать на племянника, когда тот принимал у борта очередную щуку: «Ну шо ты ее гладишь, Виталя? Бить трэба, а вин гладэ!» — и, обращаясь ко мне, не забыть сказать: «Ты хочь хороший поводок поставыв? Смотры, шоб нэ надкусыла, бо опять перэрвется...»
Я спросил, где он дома ставит лодку, зная, что в ихнем хуторе, как, впрочем, и в других приморских поселениях, многие рыбаки заезжают во дворы прямо на моторках. Володька засмеялся: «Та у меня усе рядом! Проснувся, с койки скатывся — и прямо в байду, мотор дерг — и пийшов! А ты як думав...»
Водную растительность, всякие там рдесты, чилимы и куширь с тиною Володька называл коротко и емко: «гноя» с ударением на последнюю букву или в единственном числе — «гной», если речь шла, скажем, о повисшей на крючке траве. Разновеликие окна чистой воды среди зарослей он называл плэщуками, от слова «плесо». Толкаясь мастерски, то разгоняя лодку, чтобы проскочить рогозовую перемычку, то притормаживая у открытой воды, чтобы дать мне обловить очередное «окно», он говорил: «Ось тутычки давай. Щука здооровая у гною стоить, бачу. А ты ей через плэщук блэсну прям пидзубы пидводы». Почти всегда было видно атаку щуки — наперерез блестящему стальному зайчику в окне чистой воды из кромки травы шла овальным конусом волна, затем следовал бурун и всплеск и на леске начинала ходить зубастая хищница.
Часть Вовкиного «бизнеса», помимо сетевого лова, составляла ловля раков. Кроме этого, он занимался изготовлением и продажей раколовок, которые на местном диалекте называют почему-то мормышками. Экипаж на моторной лодке ставит в среднем двести ловушек, скрепленных шнуром в длинные вереницы, называемые лавами. Идя под мотором на малом ходу, одной рукой управляя лодкой, а другой вышвыривая за борт по одной сложенные на дне лодки в стопки, заранее заряженные свежей рыбой «мормышки» и проверяя локтем натяжение убегающего в воду шнура, Володька говорил:
—    Мормышки у мэнэ жинка робэ. Мое дило — обэспэчение: кольца, дэлю, достать, то, сэ... Одна мормышка зараз тридцать-тридцать пять рублей.
Одын евро, короче. Конкурэнты е, конечно...
Я спросил: когда проверять раколовки? Вовка скривился неопределенно:
—    Та колы як... Через два дня. Через тры. А могуть и нэдилю стоять. Эти мы послезавтра будэмо ломать, побачим: будэ шо, нэ будэ... Колы толку нэмае, выломаем их да на другэ мисто кинем.
В воскресенье с утрянки я принес здоровенного гуся. Серого, конечно, потому что в наших краях большой гусь — это только серый. Гуменника у нас не встретишь или он очень редок, мне вот за много лет ни один не попался. Канадские, белощекие казарки — встречались, а вот гуменник, гусь-кольценос, — ни разу. Хотя в рассказах кубанских охотников гуменники летают часто и поодиночке, и парами, но это просто говорит о том, что многие собратья по страсти «не в курсе дела». И, кроме того, уж больно звучное слово это — «гуменник», не то что «серый» — неопределенное какое-то слово, хотя как раз серый гусь является самым крупным из разрешенных к отстрелу. И вот за все воскресное утро мне достался только этот единственный гусак. Их сидело на лимане немало, но я из камышовой бровки мог только наблюдать за птицами: близко к краю лимана они не садились, а взлетая с него, отворачивали загодя. Ветер, оказалось, имел очень удачное для меня направление, и взлетающие птицы обязательно должны были бы налетать на меня, но расстояние до них было все же очень велико, и, поднявшись против ветра, дующего от меня к ним, гуси какое-то время летели только на меня, так что я уже готовился стрелять, без надобности ощупывая кнопку предохранителя, плавно и однообразно, но гуси улетали за мыс, и я тоскливо всматривался в далекие силуэты. Так продолжалось все утро без всякого результата. По уткам я не стрелял, не желая тревожить сидящих гусей, хотя несколько раз над головой проносилийь кряковые и красноголовики.
Постепенно напротив меня лиман пустел — гуси, как и плававшие вместе с ними лебеди, огромные кликуны, поднявшись с воды, перемещались правее. Понимая, что этим вряд ли добьюсь чего-нибудь, я тоже брел в лимане в ту сторону, стараясь не зачерпнуть воды в сапоги. Птицы опять перемещались, так как видели меня в довольно редком тростнике, я же упрямо и от нечего делать лез вдоль бровки за ними, и это продолжалось часа два. Рядом со мной впереди из камыша с шумом вырывались на воду черные бакланы, пару раз взлетели выпи, я все крался кромкой камыша, пока не понял бессмысленность этого. И тут произошло то, что и составляет изюминку многих охот.
Почти все гуси в пределах видимости улетели в дальний, невидимый мне конец лимана и зычно гоготали там, приглашая присоединиться к ним все новые стаи, время от времени планирующие с огромной высоты. Большинство гусей было белолобиками, казарой, как здесь их называют, но среди их звонких и тонких голосов слышались гортанные крики серых.
Вдруг, посмотрев в тысячный раз на лиман, я увидел пару гусей, тянувших невысоко над водой прямо на меня. И понял, что они уже прошли ту точку, в которой десятки гусей за сегодняшнее утро отвернули вправо. Много, очень много гусей отвернули сегодня вправо, улетев за камышовый мыс, и теперь орали там, смеясь надо мной, дилетантом и лентяем, без всякой маскировки шатающимся вокруг лимана.
Но эти два серых не отвернули, а полетели прямо, хотя были, конечно, не глупее своих товарищей. На штык стрелять я не стал, уж больно ненадежный выстрел, а поднял ружье, когда гуси только-только показали мне бок. В момент выстрела птицы были уже над камышом, и я пожалел, что не успел выстрелить, когда они еще летели над водой. Заспешил и, наверное, поэтому первый выстрел вышел как-то скомканно, неуверенно. Гусь не упал комом, а нагнул голову и пошел по касательной к земле. При такой траектории он грохнется в камыш метров за пятьдесят, а может сто, и я его наверняка потеряю, дуплет явно не удался, и пришлось стрелять вторым по тому же гусю. Он рухнул вертикально шагах в двадцати. Я нашел его легко — большая птица недвижимо лежала вверх светло-серым брюхом в залитом водой редком тростнике.
Я достал из кармана шнурок с удавками на концах, набросил их на лапы и шею серого, закинул его за спину, как носят зайцев на охоте, и побрел назад своей стежкой в камышовой бровке.
В тот день я почему-то сильно устал и не стал обрабатывать добычу, а повесил гуся повыше на столб коровьего летника в двух шагах от дома. Ночью гуся съели шакалы.
Приехавший утром Володька, услышав об этом, сказал насмешливо: «Шо, охотник? Помоглы тоби суседи? Чи ты им помог?» Попив чаю, он поведал очередную «малэньку историю» из жизни.
— Поставили мы с кумом как-то в нашем лымани аханы. Через дэнь поихалы провэрять. Глядь — сыдыть краснюк одын! Та мамка, с икрой! Втащилы его — рядом ще шаран сыдыть кило на двенадцать. О, и то дило. Ну и шо ж ты думаешь — тико сталы выпутывать, глядь — байда лэтить, рыбинспекция! Тикать трэба, а у нас вин у сетке запутався, штоб вин сгорыв, и ножа нэма! Ну, распутуюяк могу, воны все ближе, ближе... раз! Бачу — воны тоже в сэтку встрялы, запуталысь. Но у их нож, воны раз-раз — и к нам. Я куму ору: «Выбрасуй рыбу!» Вин севрюгу выпростал — и за борт. Шарана хватав, тико бросать, а воны оруть нам: «Стой, не выбрасывай, рыба нужна!» Тьфу ты, зараза... Сплялись, отдалы им шарана. Кажуть — на хрена краснюка выбросил? А я: «Та шо ж вы не моглы раньше крикнуть? Кто знает, шо у вас седни на уме...» Отаки дела, — закончил Володька даже не историю, а так — эпизод из жизни рыбаков.
Мы летим по солнечной глади лимана на моторке, которую легко толкает японский движок, с небольшим креном на скорости обходим кусты рогоза, но в знакомом месте не поворачиваем на проверенные щучьи места, а идем дальше по широкому проходу в зарослях, проходу, который выведет нас в другой лиман, за которым есть еще один и еще... Володька сегодня решил свозить меня в новые места, где я еще никогда не был, а я... Я могу только радоваться этому.
И.Алёхин
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: