Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Практика на Волье

Меня разбудил холод. Я расстегнул спальный мешок и в недоумении уставился на крышу палатки. За ночь она так опустилась, что брезент едва не касался моего носа. «В чем дело? — подумал я. — Растяжки, что ли, оборвались?» Вытянув руку, приподнял полог. Снаружи что-то съехало, и крыша вновь приподнялась.
Поеживаясь от холода, быстренько выполз из спальника и раскрыл «молнию» входа. Яркий свет ослепил глаза. Снег! Повсюду лежал снег. Тайга погрузилась в белое безмолвие. Снег шапками навис на елях и пихтах, а лиственные деревья, которые еще не успели сбросить листья, согнулись под ними. Утренние лучи солнца, пробиваясь сквозь заснеженные деревья, окрасили изменившийся мир матовым серебром.
Внизу под обрывом несла свои быстрые воды таежная речка Волья. Делая гигантские петли и зигзаги на просторах Западной Сибири, она через две сотни километров вольется в Северную Сосьву, потом в Обь и в конце концов — в океан.
Я любовался первозданной красотой дикого края. В этих местах с незапамятных времен охотились и рыбачили остяки и вогулы — они же ханты и манси — настоящие хозяева этой удивительно богатой живым разнообразием земли. Если посмотреть с высоты птичьего полета, взору откроется великолепный ландшафт с многочисленными болотами, маленькими озерцами и речками.
Знаю, что для некоторых людей слово «болото» означает что-то плохое, застоялое, и при одном его упоминании у них рождается чувство неприязни. Но это потому, что они незнакомы по-настоящему с болотом. А оно по-своему красиво. Болота сохранили свой пейзаж, каким он был и тысячи лет назад. И древний человек, и современник видели и видят его примерно таким же. Болото способно останавливать время.
Буровики в середине 70-х годов сюда еще не добрались и не нанесли земле страшные шрамы гусеницами вездеходов, а звери и птицы почти не пугались человека. Это местечко было одним из немногих, куда не дошла тогда цивилизация. Вот сюда-то после долгих раздумий над картой и забросил вертолетом нас, двух практикантов-охотоведов, директор Березовского коопзверосовхоза Рыжов. Решил помаленьку осваивать «белые пятна» своего широко раскинувшегося хозяйства. И, как выяснилось за день до нашего отлета, собирался и сам прилететь сюда к ноябрю: сменить нас и поохотиться на соболишек.
Зима наступила неожиданно. Но врасплох нас не застала. Всю осень мы с Толей рубили срубы. Охотничий промысел в зимней тайге без теплого жилья невозможен. Одну избушку мы основали в устье Тельи, а другую, увязав сруб в плоты, сплавили километров на десять ниже по течению Вольи. И теперь, когда выпал снег, нам оставалось только вывершить крыши.
Поглядывая на теченье реки, я неторопливо размышлял: сегодня доделаю дверь, и можно затопить буржуйку; палатку сверну и заживу по-человечески на удобных нарах; пол и потолок над головой готовы, с крышей за пару дней управлюсь, а впереди — целый промысловый сезон. Тайга богата соболем, белкой, глухарем и куропаткой. Добывая на пропитание сетями рыбу, мы ловили попутно и ондатру. Их норками у среза воды буквально издырявлен весь берег. А установка капкана на этого зверька не представляет никакой сложности. Предчувствие романтики зимнего промысла, ощущение себя таежным отшельником переполняли мою молодую душу.
«Кли-кли-кли! Кли-кли-кли» — донеслось из-за поворота реки. И стая огромных птиц белым облаком опустилась на темно-свинцовую воду. Боже! Ведь это лебеди! И так близко, метров сорок будет. Протянув руку в угол палатки, нащупал бинокль, приложил его к глазам. Теперь мне видно каждое перышко царственных птиц. Откуда они здесь? И почему опустились так близко? Видно, отдохнуть присели. На юг перебираются. Но я ведь человек, охотник, подстрелить могу. Только у кого поднимется рука на такую чистую, гордую птицу, кто способен окропить этот белый наряд кровью? Мне такие стрелки не встречались. Тем временем всю стаю потихоньку уносило течение за следующий изгиб реки.
Я вышел из палатки на хрустящий под ногами снег. Над стылым кострищем висел пустой котелок, в котором вот уже несколько дней, кроме чая, ничего не варилось. А что поделаешь? Добывать дичь — нужно время, а его отнимала стройка. Помечтав о вкусном завтраке, поднялся к лабазу, сунул в карман несколько сухариков. Взял топор, прихватил винтовку и отправился заканчивать свое таежное жилище. Но обедом меня Бог все-таки наградил. Махая топором, я всегда, в ожидании случайной добычи, держал поблизости оружие. Изредка, глядишь, стайка уток опустится на воду или любопытный глухарь взгромоздится на вершину кедра. Порой рядом пересвистывались рябчики, и мне удавалось скрадывать их даже без манка.
Так и в этот раз, шумно вспорхнув, поднялись на берегу четыре рябца. Прижав винтовку к углу сруба, я перещелкал непуганых птиц. Этих «цыплят» хватит мне на несколько дней.
Да и потом, на протяжении всего промыслового сезона, рябчики были для меня основным источником питания. От птиц использовалось все. Внутренности выкладывал на приманку куньим, а перьями маскировал капканы.
Вскоре мое строительство закончилось, и я переехал в теплое зимовье. Ко мне наведался Толик. Привел сбежавшую от меня к его собачкам Дымку и тоже похвастался завершением стройки.
Мы уже давно решили, что будем охотиться врозь, чтобы не мешать друг другу. У него свой путик обустроен, и у меня не хуже. Только самую тяжелую строительную работу мы одолевали вместе.
Мороз крепчал с каждым днем. Волья покрылась тонким слоем льда, и лишь на перекатах оставались небольшие полыньи.
Однажды ночью к моему зимовью по ту сторону реки подошли волки и устроили такой «концерт», от которого, как принято говорить, кровь стынет в жилах. Это продолжалось почти всю ночь. Дымка скулила и царапала дверь, а я не сомкнул глаз. Вроде бы ничего страшного нет, но тем не менее что-то древнее, мистическое просыпается в сознании, и заснуть под волчьи «песни» трудно.
Перед рассветом я запалил «летучую мышь», растопил печурку и согрел чайку. Пожевал размоченных сухариков да выловил из котелка пару окуньков, сваренных нечищеными еще с вечера. Уха так загустела, что походила на студень-желе, хоть ножом режь такое варево. Дымка, зачуяв вкусное, старательно виляла хвостом и, не отрываясь, смотрела в глаза. «Меня, меня не забудь», — выражал ее взгляд. «Ну, конечно же, не забуду, Дымочка» — налил ушицы и ей.
Напялил на ноги сохни, закинул через плечо винтовку и отправился к реке — интересно же знать, зачем непрошеные «солисты» пожаловали ночью. Спустился к руслу и вдоль бережка по льду направился к перекату. Вот и полынья чернеет. Дымка уже там, а вокруг нее что-то разбросано. Рискуя провалиться, подобрался поближе. И... О боже! Кругом белые перья, снег на льду истоптан так, что нет живого места. Следы борьбы, снег и лед запятнаны кровью. Ах, разбойники, что учинили! Ведь это были мои красавцы-лебеди, кликуны, которыми совсем недавно я любовался. По-видимому, коварные хитрецы окружили полынью и всю ночь держали несчастных птиц в осаде, пока не переловили всех. Вся беда в том, что эти птицы не могут подниматься свечкой как это делают, к примеру, кряквы. Им нужен разбег, с воды они поднимаются очень тяжело. А полынья была небольшой, и им приходилось отрываться от воды у самого льда. Здесь волки их и цапали. Вероятно, от волчьих зубов погибла вся стая. И что им раньше не летелось? Дотянули до сильных морозов. Видно, так определено природой. Недаром существует такая народная примета: «Лебедь летит — зиму на хвосте несет».
Вскоре волки опять появились близ зимовья и снова устроили облаву на реке. На этот раз их жертвой стала лосиха, загнанная на лед. Я по следам прочитал историю происшедшей здесь драмы. Лосиха сделала несколько попыток избежать предательского льда реки, но волки ее обходили и вновь гнали на лед. Любому копытному животному трудно удержаться на скользком — не зря говорится, как корова на льду. Хищники стали рвать несчастное животное, скованное в движениях. Шерсть летела по сторонам. Потом, вероятно, одному волку удалось вцепиться лосихе в горло и повалить ее на лед. Рухнув, она проломила тонкий ледок и ушла под него. Река на перекате хоть и мелкая, но быстрая, сильное течение затащило тело под лед. Оно застряло между льдом и каменистым дном. Теперь волки видели лосиху, как сквозь стекло. Они грызли и царапали лед. Прогрызенный во льду желоб тянулся метра на три. С досады волки так выли, что, казалось, разогнали в округе все живое. Наступило утро, а мяса они так и не отведали.
Этим же днем я добежал до товарища. Взяв нарты и веревки, мы вырубили лосиху топорами и привезли к избушке. Нашим четырем лайкам корма хватило на весь охотничий сезон.
Безнаказанные хищники наглели с каждым днем. Дошло до того, что они стали подходить прямо к жилью. Промышляя ондатру капканами, охотники обычно развешивают пойманных зверьков за хвост, проткнув его кончик ножом. Как мех подсохнет, можно снимать шкурку.
Толя как-то пожаловался:
—    Ты смотри, что вытворяет мой долговязый Кучумчик. На ночь оставил десяток ондатр, так он всех посрывал и сожрал. И подвешены были высоко — как он изловчился? Вон, смотри, три хвоста только остались болтаться...
—    Неужто всех смолол? — удивился я. — Давай-ка внимательно осмотрим следы... Так и есть, волчище подходил, а ты — «Кучум, Кучум...» А собаки-то ночью лаяли?
—    Да нет, ни одна не визгнула. Только утром долго из-под пола избушки не вылезали.
—    Знать, почуяли гостя, боятся.
—    Да, дела, — вздохнул Толик. — А я его уже хворостиной надрал...
В конце концов волки добрались и до собак. И поплатился жизнью все тот же Кучум. Пошел Толя проверять вентери по ручью. Собачка принялась облаивать белку, но он не пошел на лай, потому что был без ружья. Потом Кучум замолчал, но не вернулся. Не пришла лайка и к вечеру. А наутро по следам все обнаружилось. Лосем не удалось волкам поживиться, так слопали откормленного на его мясе кобелька.
Мы выкладывали волкам приваду и караулили с чердака зимовья, ставили капканы, — все безуспешно. Даже увидеть не удалось, настолько хитры и осторожны эти вероломные звери.
Наступил ноябрь. Теперь я каждый день, еще затемно, уходил все дальше и дальше от зимовья, изучал окрестности своего промыслового участка. Мои плечи больно резал рюкзак, набитый капканным железом. Следы соболей встречались все чаще. Чтобы поставить капкан, разыскивал дупла в деревьях или изготавливал их сам в гнилых сушинах. Иногда, если попадалась трухлявая береза, вытряхивал сгнившую сердцевину, оставляя себе берестяной «чехол». Внутрь такой легкой трубки я закладывал пахучую приманку из рыбы и внутренностей дичи, а по ее концам устанавливал пару капканов. Вокруг разбрасывал перья, соседние деревья тоже натирал приманкой, чтобы соболь издали причуял.
Расставив самоловы, я в потемках возвращался в свое уютное таежное жилье.
Отдых в избушке вовсе не означает валяться на нарах, забот и дел у промыслового охотника — выше головы. Самое первое и ответственное, конечно, обработка добытой пушнины. Для каждого вида пушного зверька своя технология съемки и правки шкурки. А инструмент у охотника на все случаи таежной жизни один — нож. Он у меня вогульский, с рубаночной односторонней заточкой. Я наловчился им работать почти как бывший его владелец. Вогулы могут им делать нарты и лыжи, всевозможные самоловы: плашки, кулемки, проскоки, черканы. Вот черкан-то я и строгаю почти целую неделю по вечерам. Это настойщий первобытный самолов. Он очень уловист, добыча в него, можно сказать, сама идет. В нем нет ни одной железки. Два полуметровых брусочка, к ним крепится лук с тетивой. А между брусочками проходит Т-образная стрела. Она и бьет неосторожного зверька. Черкан я готовлю специально для горностая. Конечно, он попадается и в железный капкан, но к дужкам его примерзает — и рвется мех, это портит товар. Горностая здесь от века ловили черканами. Считается, что в этих краях водится лучший в мире горностай. Товароведы называют его Березовский кряж. Западносибирский горностай единственный пушной зверек, мех которого ценится выше, чем у его собрата из Восточной Сибири. Здешний соболь рыжеватый. Выпускали в Ханты-Мансийском округе соболей черного Якутского кряжа, но мех у них со временем тоже начинает рыжеть. Видимо, сказываются какие-то местные климатические условия.
Белую шкурку горностая снимают бережно, чтобы не сделать ни одного разреза: испачканный кровью мех ничем до конца не отмыть.
На путике у меня тридцать капканов, и, подходя к каждому, тридцать раз замирает сердце: а вдруг попался? Но далеко не каждый день удача оправдывает волнение охотничьего сердца... Вначале было больше разочарований. То пружина капканчика не выдержала мороза и лопнула, то тарелочку грубо насторожил и соболь, сожрав приманку, уходил, то почует запах рук от непроверенных в хвое капканов — покрутится рядом, а приманку не возьмет. Удача стала посещать меня чаще лишь тогда, когда я понял, что дело не в количестве капканов, а в качественной установке их в верном месте.
Проходя путиком, я однажды обнаружил странную канавку в снегу, тянувшуюся вдоль небольшого ручья, соединявшего безымянное озерко с Вольей. Это, видно, не раз прошла выдра, которую здесь называют пррешня. Ночью была метель, но по полузанесенному следу было заметно, что выдра спускалась к ручью, уходила в воду, снова появлялась на берегу и, резвясь, скатывалась с обрывов, оставляя после себя желобок без отпечатков лап. Я поднял голенища резиновых сапог, побрел по незамерзшему мелководному быстрому ручью, не упуская из виду набродов зверя на берегу. Посередине неширокого, метра в три ручья торчала кочка, похожая на опрокинутое ведро. Следы выдавали, что на нее забиралась порешня и, кажется, трапезничала на ней. Вот, думаю, место верное. Достал из мешка большой рамочный капкан. Великоват будет для выдры, но меньше нет. Даже не знаю, какого он номера, потому что самодельный. Я его когда-то у одного бича конфисковал. Он ловил им в поселке собак, сдирал шкуры и продавал их на унты. Думаю, Бог меня за этот грех простит. И вообще-то снять чужой капкан в тайге — преступление, и карается оно чаще всего самосудом.
Взвел я капкан, положил на кочку, проверил исправность, бросив на него спичечный коробок, — сработал мой капкан, как часы. Снова взвел, припорошил снежком, а трос привязал к увесистому топляку лиственницы.
Пришло утро проверки капкана. Оттепель сменилась небольшим морозцем. Тишина вокруг нерушимая. Величавые ели и пихты склонились над рекой и словно бы дремлют под снегом. Огромное красное солнце показалось над вершинами. Недолог его зимний путь по небосклону, надо спешить, день короток. Дымка скачет вокруг меня, припадает на передние лапы, вновь подпрыгивает, ее звонкий лай широко разносится в заснувшем лесу. «Напрасно, Дымочка, радуешься, сегодня я тебя не возьму, влетишь еще в капкан, такой и ногу отрубит. Посиди-ка дома, дорогая, сам управлюсь».
Окрыленный надеждой, лечу к капкану, не чувствуя под собой ног. Сегодня какое-то удивительное предчувствие удачи. Господи, пошли мне ее!
Ручей змейкой вьется в заснеженных берегах, заветную кочку из-за сугробов издали не видно. Вдруг, не доходя до нее метров двести, слышу, в воде будто граната взорвалась. Брызги поднялись фонтаном. Что такое?! Остолбенел от удивления и неожиданности...
Внизу, под полутораметровым береговым обрывом, что-то грязно-серое билось в воде. Какой-то большой зверь. «Уж не выдра, это точно», — мелькнуло в голове.
Брызги немного улеглись, и я в этом «что-то» узнал громадного волчину. Он стоял на задних лапах в воде, подняв передние, защемленные капканом, на откос берега. Его глаза смотрели на меня в упор, а оскаленная кровоточащая пасть готова была розорвать меня на части. Крепкий трос и здоровенный топляк не давали ему выскочить из ледяной воды.
Оказывается, не я один охотился за выдрой. Идя по ее следу, волк решил перепрыгнуть ручей, используя кочку. Но она встретила его ударом железа по лапам...
Позже я не раз охотился на волков. Стрелял их с вертолета, спасая от волчьих зубов стада домашних северных оленей. Стрельба с воздуха бывала добычливой, но в охотничьем отношении представляла небольшой интерес, вспомнить тут особенно нечего.
А изловить такого волчину в капкан привелось лишь однажды во время студенческой практики на Волье.
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: