Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Успокоение с ружьем в руках

То было в годы моей молодости, отданной боевым кораблям Тихоокеанского флота. Я был здоров, инициативен и энергичен, любил море, морские законы и братство, службу правил исправно, начальством был уважаем и обласкан. Мне прочили блестящую карьеру морского офицера. Но поперек всему этому в конечном итоге, встал голос моих предков, далекий от моря, кораблей и плаваний — этакий зов «сухопутной» природы, ружья и охоты... Об этом — разговор особый. Теперь же поведаю о том, как долго мне удавалось совмещать строгую корабельную службу с охотой по зверю и птице.
С того дня, как заступил я в боевое дежурство, бесновался осенний филиппинский тайфун. Глубокой ночью в каюте, уложив команду спать, я пытался читать еще пахнущую типографской краской книгу избранного Бунина, запоздало открывая для себя невиданно высокое писательское мастерство еще одного русского гения в изгнании, но никак не мог сосредоточиться на прочитанном, потому что бетонная стенка причала тяжело вздрагивала под тысячетонными ударами волн, ветер зло и жалобно завывал в снастях и мачтах, натужно скрипели кранцы, якорь-цепь и швартовые троса, а от ливневых потоков гудела палуба. Но все же смирился и задремал... И уже сквозь полусон услышал торопливые шаги по трапу и голос вахтенного: «Товарищ командир, вас срочно к телефону оперативный дежурный». Через полминуты я получил приказ быть в немедленной готовности к выходу в море. Почувствовав мои сомнения в серьезности этого приказа, оперативный добавил: «Это не учебная тревога, готовьтесь в море посерьезнее, там свирепствует шторм посильнее, чем в бухте. С вами пойдет комбриг, от него и получите конкретное задание».
Под звонки боевой тревоги в штормовом облачении я взбежал на командирский мостик и между соответствующими моменту приказаниями команде думал: «Кому загорелось морячить в этакую непроглядную штормовую жуть? Идти ведь почти вслепую... С боевыми торпедами в аппаратах».
Но вот к причалу подкатила «Победа», я встретил у трапа комбрига и доложил о готовности к выходу в море. А через минуту в боевой рубке получил «разъяснение»: «На острове Попова у министерского инспектора лопнул аппендикс, прямая угроза перитонита и неизбежная смерть. Все решают часы. Срочно выйти в море, чтоб взять больного на борт, можете только вы. Комфлота будет следить за нами и ждать доклада. Выходите. Скорость предельно возможная для этого шторма и волны...»
То был во всю жизнь незабываемый поход. Волны сумасшедше били в скулу; на большой скорости корабль едва не разламывался, его так швыряла и трепала бортовая и килевая качка, что нельзя было стоять, не держась за что-то. Темень была непроглядной. Мы с комбригом стояли на верхнем открытом мостике, я взял в руки штурвал, он — телеграф и акселераторные тяги на дизеля в машинное отделение. Так надо было, потому" что менять курс и скорость приходилось мгновенно. На наши головы и плечи обрушивались тяжелые пласты воды, мы сразу же вымокли насквозь. В голове настойчиво било колоколом: быстрее, быстрее. И корабль набирал ход: 20 узлов... 25... Но вдруг форштевень упирается в громадную волну... И уже бак зарылся в воду... И нужно немедленно сбрасывать обороты. Чтобы в следующую минуту вновь их набирать.
И все же задание мы выполнили и больного доставили во Владивосток. На другой день комбриг сказал мне, что спас инспектора всего лишь час. Он вручил мне от командующего именные часы, а от себя предложил выполнить любое мое желание. И я сказал:
—    Запланируйте на пятницу учение по высадке десанта. На субботу и воскресенье с возвратом в ночь на понедельник. А меня на это время на дежурстве подмените.
—    Я так понимаю, десант вы хотите высадить в бухте Сивучьей? — улыбнулся комбриг. — Шилохвость полетит? Гусь пойдет?.. Ладно, так и быть. С 18-00 пятницы до 24-00 воскресенья. К подъему флага в понедельник всем быть на местах. С вами пойдет кок... чтобы не пропало что из дичи по вашей беспечности.
Я благодарно улыбнулся и приложил руку под козырек.
Комбриг давно знал мои охотничьи устремления и чтил их. Чтил не только потому, что любил вкусно и обильно поесть дичину, восседая во главе большого стола в кают-компании. Несколько раз мы брали его на коллективные охоты, на которых он пребывал в особом снисходительно-возвышенном настроении и заряжался уважением к своим морякам-охотникам. И потому он не отказал мне теперь.
Мне же не просто захотелось поохотиться и в очередной раз отвести душу — было необходимо отдохнуть психически, очистить мозги и нервы от ржавчины и накипи всяких проблем в цивилизованном обществе, обострить притупившиеся органы восприятия мира, ибо в последние две недели было много неприятностей и неразрешимых задач. Негде было приютить жену с ребенком, и пришлось ее отправить к родителям в деревню. За нежелание вступить в партию замполит грозил мне большими неприятностями. Радиометрист «наспиртовался» до такой степени, что свалился за борт и едва не утонул. По нелепейшей случайности застрелился двоюродный брат Анатолий... И только охота и зеленое лоно природы могли принести мне душевное выздоровление. Не понаслышке знал я, что в минуты страданий успокоение приносит ружье в руках.
В бригаде среди офицеров и мичманов-сверхсрочников было много заядлых «промысловых душ». Объединял нас коллектив военных охотников, мы были дружны, гордились своей страстью, а при встречах обменивались своеобразным приветствием: «Каждый охотник на голову выше «неохотника». И непременно интересовались: «Когда в последний раз твоя порохом пропахшая душа ликовала? И по какому случаю?» А еще: «Какою дичиной ты в последний раз баловался? И когда?»
Да, комбриг нам благоволил, а ко мне — председателю КВО — относился отечески. И потому мы организованно выезжали и на крупного зверя, и на водоплавающих, и на боровую дичь. Имелся в нашем распоряжении могучий вездеходный «Студебеккер», оборудованный нами на свою потребу, и ездили мы на нем куда и когда хотели. Заночевать могли в любой точке Приморья в любое время года и суток. На ходовую косулю запросто мчались на Ханкайскую равнину, за фартом на кабаньей охоте направлялись в наиболее зверовые урочища южноуссурийской тайги, за фазаном ехали на заброшенные заимки между морем и отрогами Сихотэ-Алиня, гуся на валовом пролете караулили на его извечных миграционных трассах.
А любимым нашим местом охот по перу была просторная Посьетская низменность с заветной бухтой Сивучьей — это на крайнем юго-западе Приморья. Обиталища те, густо иссеченные лагунами, протоками, озерами, были воистину утиным царством, хотя полно было там и куликов размером от королевского кроншнепа до перевозчика, и поганки водились, гагары... А были они в то давнее время безлюдными, пограничники в них никого, кроме нас, не пускали, мы с ними крепко дружили и всегда знали утино-гусиную обстановку.
Вот и теперь. Накануне штормового похода получил я от начальника погранзаставы в бухте Сивучьей весточку: шилохвость поперла валом, дня через три пойдет гусь, полно фазанов, ждем.
То было без малого полсотни лет назад.
Самый ближний и скорый путь туда был на торпедном катере — всего два часа ходу. Он только назывался катером, на самом же деле по размерам превосходил Колумбову каравеллу, а четыре тысячи дизельных лошадиных сил позволяли ему мчаться со скоростью в 40 узлов, то бишь семьдесять пять километров в час. И бери на это могучее суденышко в «десант» хоть весь свой коллектив из полусотни двустволок, всем места в каютах и кубрике хватит, а три-четыре тонны «нештатного груза» для сверхмощных дизелей — все равно что пацанчик, подсаженный на пароконку.
Потому-то я и попросил комбрига запланировать учение по высадке десанта в бухте Сивучьей — дикой и безлюдной, неискоренимо пропахшей солью, водорослями и утками. Чтоб душу усладить и нервы привести в порядок. Себе и друзьям своим по страсти.
Эту учебную задачу мы и в прямом ее содержании всегда выполняли добросовестно и в разных вариантах. Десанты были разведывательными, диверсионными, отвлекающими. Со шлюпок, с аквалангами, а то и просто по трапу, опущенному с носа упершегося в отмель суденышка... Но у нас оставалось два нерабочих дня, и стоили они для нас месяцев.
С наблюдательной вышки при погранзаставе «наши» угодья являли чудную картину: чистейшие тона зеленых травяных разливов чередовались с голубизной бесчисленных водоемов и водоемчиков средь них. А более всего впечатляли картины в мощных линзах мудреной оптики: почти на всех озерах, протоках, заливах гуляли и кормились непересчетные табуны уток, большими и малыми косяками они деловито мотались в небе своего спокойного царства. По илистым отмелям суетились кулики десятков видов. И были у этих птиц три необременительные проблемы: вдосталь кормиться, избегать врагов да не прозевать сроки отлета дальше к югу.
В конце августа тамошние воды кишели только что вставшими на крыло, но еще не распавшимися утиными выводками. Больше всего было крякв, хотя не составляли редкости широконоски, касатки, чирки... И как же мы ждали открытия осенней охоты! Как жарко хотелось расслабиться с ружьем в руках и освободиться от физической и психической усталости после утомительной службы, выходов в море и обыкновенной военно-уставной повседневности! Как чудесно было в полной раскрепощенности ходить вдоль берегов с ружьем наизготовку, в любую секунду ожидая шумного взлета распрекраснейшей утиной семейки! Душа ликовала, сердце рвалось в небо, и не оказывалось иных желаний, кроме как ходить вот так и мгновенно выцеливать стремительно поднимающихся красивых сильнокрылых птиц, ходить всю жизнь, будь она отпущена судьбою или Провидением длиною и в сотню лет.
Да, около полувека прошло после тех моих незабвенных утиных охот, но разве можно забыть волшебные минуты, когда ты почти слитным дуплетом снимал с полета никак не меньше двух, а то и трех-четырех крякв, как доставал и выносил их, таких увесистых, на берег, пьянея от счастья и запаха сгоревшего пороха. При том выносил, не теряя бдительности, потому что в любое мгновение мог налететь другой выводок или уже косяк из нескольких объединившихся, милых твоему сердцу птиц, которых природа создала специально, как мне часто кажется, для таких вот охот.
И какие были вечера после тех охот! Вокруг большого костра возле тихой воды под огромной выпуклостью звездного неба. Когда прямо с жара берутся запеченные в глине или на вертеле утки, и не просто утки, а с куличками в брюшках. Нашпигованные луком, чесноком, всякими специями и овощами!.. Когда поднимаются кружки с напитками по вкусу каждого под напутствие старшего: «Веселие на Руси питие ести!» Когда ведутся нескончаемые то тихие, то горячие беседы на разные темы, и не в последнюю очередь охотничьи. До полуночной минуты, когда «старшой» подаст непререкаемую команду: «Отбой! Всем по спальным мешкам! Подъем в пять-тридцать! Выход в шесть-ноль-ноль!»
Да, комбриг уважил мою просьбу. В 18-00 пятницы десант из полутора десятков моих пропахших порохом единомышленников на борту могучего торпедного катера новейшего проекта отправился на выполнение учебной задачи. Море вторые сутки после выдохшегося наконец тайфуна отдыхало, хотя крупная океанская зыбь спокойно колыхала его сверкающую гладь. Четыре тысячи дизельных лошадиных сил лихо мчали шестидесятитонную махину двадцатишестиметровой длины с необыкновенной легкостью, окутывая ее белопенными бурунами, в чудную бухту Сивучью.
Усевшись за большим столом в матросском кубрике, мы уже радовались, вспоминая былые утиные походы и планируя этот. Уже сгорая от нетерпения. Мечтая каждый о своем.
Начальник заставы нас с ходу обрадовал: «Утка прет валом, в основном шилохвость, через два-три дня пойдет северная». И с утренней субботней зорьки мы начали отводить свои души.
...Вот сиюминутно закрою глаза — и вспоминаю, как много было в то благословенное время этих уток. Они неслись к югу большими табунами и малыми, высоко и на бреющем полете. Косяки мчались мимо каждого затаившегося на своем номере через голову и сзади, с одной стороны и другой. Дальние волнующиеся утиные вереницы временами почти закрывали горизонт этакой плотной паутиной. То и дело обдавало слитным шумом сотен пар тугих сильных крыл невесть откуда по-над самой травою налетевшего или круто спикировавшего поднебесья с только ему ведомым намерением табуна. Некоторые и садились, и тогда водная гладь бело вскипала, и так густо сплывались птицы на дистанции уверенного выстрела, возбужденно крякая на все лады и отряхиваясь, что дуплетом можно было «успокоить» до десятка голов и еще почти столько успеть снять на подъеме, когда с испугу бедолаги взмывают кучно, благо эжектора позволяли перезарядить двустволку за две-три секунды. Но этика нам делать это не позволяла. Этика обязывала стрелять только летящую птицу, причем летящую так, чтоб не потерять снятых с полета. Собак ведь мы с собою не брали.
Да и зачем это было нужно, если уже к восходу солнца почти весь патронташ был опустошен, а на воде пред тобою успокоенно лежало более двадцати уток, да еще с десяток затаившихся подранков предстояло добрать в траве вдоль берега... А вот нет сил сойти с номера, и все тут! Но даешь себе клятву: еще десять выстрелов, и чтоб были самыми красивыми. Чтоб втугую набить дичью понягу до двухпудового веса. Чтоб напрочь забылись и замполит с его угрозами, и нализавшийся радиометрист. Чтоб вызрела уверенность в том, что получу я комнатушку для жены с ребенком. Чтоб смирилась душа с нелепой смертью брата, ведь все мы живем, умирая каждый день на какую-то часть, да и рождаемся в сущности для того, чтобы в свое время исчезнуть.
...Всему приходят последние мгновения. И вот отстрелялся и смолк мой сосед справа, чуть позднее стихло и слева... И дальше все реже и реже бабахали и палили... Утро только разгоралось, а утки в небе меньше не становилось, даже наоборот.
К одиннадцати сходимся на таборе у погранзаставы. Сходимся со счастливой усталостью. Разговоров — до неба. Дичь всеми с щедрой небрежностью сваливается к ногам кока, тот принимает ее оптом, без счета. В его проворных руках она сортируется, распределяется для котлового довольствия, на бригадный камбуз и для семейных по домам. А тем временем какая жарится, варится, тушится, какая готовится на шашлыки, вертела, для запекания в золе и глине. Но большую часть добычи кок, естественно, обрабатывает для долгого хранения. Это он умеет мастерски.
Ах, какие царские блюда он готовил нам тогда, а потом — для кают-компании и матросского котла! Какими героями мы возвращались после успешной «высадки десанта»!
...Отобедали. Наговорились. Устало разбрелись на «адмиральский час». Но подходит ко мне дежурный сержант и говорит:
—    Вас приглашает начальник заставы для разговора...
Иду, предвидя наверняка приятную беседу.
—    Какие у тебя планы? — улыбчиво спрашивает капитан.
—    У нас впереди вечерняя и утренняя зорьки, уйдем завтра поздним вечером. А что?
—    Не надоело палить по уткам? Чего ведь проще...
—    У тебя есть предложение?
—    За тем и позвал. Завтра утром пойдем на фазана.
—    ???
—    Не допытывайся... Отстреляешься утром по водоплавающей — возвращайся без задержки. В 10-00 быть во всеоружии. Возьми три десятка патронов и пустую понягу. Остальное за мною.
—    С кем пойдем?
—    Втроем. Мой старшина — заядлейший фазанятник и патологический охотник... Не хочешь отведать куликов в собственных внутренностях? Промытые и зажаренные кишочки — прелесть. Вашему коку изготовить такое не дано.
А ведь и в самом деле...
Утром начальник заставы повел свой катер вдоль берега к югу, через полчаса он вошел в лагуну и, попетляв по ней метров триста, причалил к высокому яру с вышкой. Мы поднялись на нее, и я увидел другие угодья. А капитан пояснял, водя пальцем вытянутой руки во все стороны:
—    До начала тридцатых годов в этих местах жили корейские крестьяне. Весь сей слабо холмистый простор был старательно возделан. Лет двадцать назад их отсюда выселили, селения разрушились, поля заросли. Фазана здесь водилось полно спокон веку, потому что природа сотворила тут для него благодать. И корейцев они не боялись, ибо охотников средь них не было. Теперь эти места так плотно заросли кустарниками и кустами, что лучшего не придумаешь. Всяких кормов — в полном достатке, снега мало... Правда, поразвелись тут фазаньи вражины из пернатых и волосатых, да мы со Степанычем, руководствуясь правилом: «Охота на хищников ведется прежде охоты на дичь», ведем истребительную войну с ними... Ну ладно, ближе к делу... Фазан — не утка, сам не напорется. Летать он, как тебе известно, не любит, бегает же быстро и проворно. Правда, при виде опасности затаивается, но потом пускается во все тяжкие, да так, чтоб его и не увидели, и не догнали. И потому вот план нашей охоты. Мы с тобой станем потихоньку заходить краем фазаньих угодий, а в нужных точках затаиваться... В каких? Я буду ставить тебя на ходовых коридорах с прогалами, эти места я изучил в доскональности. Гнать дичь на нас — дело Степаныча. Взлетевших он, конечно, будет снимать, но стрелять больше будем мы. Сойдемся, обсудим ход промысла — и в очередной загон. Бить только петухов, и бить наверняка, чтоб не было подранков... Сколько патронов взял? Тридцать? Вот и хорошо. Я обычно на это количество выстрелов беру пару десятков петухов... Ну — начали! С Богом!
Спустившись с пригорка к протоке, капитан уверенно нащупал тропу и почти побежал по ней, оглядываясь на меня и подстегивая. Минут через восемь он поднялся на некое подобие большой рёлки, возвышавшейся над луговым простором, через полосу кустарника вывел меня на край поляны, поставил за раскидистый куст калины, показал, где будут бежать фазаны, скомандовал, чтоб до его прихода с места не сходить, и скрылся.
А Степаныч уже бабахал. Степаныч был профессором по части фазаньих охот и умел поднимать птиц под выстрел, обнаруживая их по только ему ведомым признакам. Пострелял Степаныч все же попутно с главной своей задачей: нагнать дичь на командира и его друга.
Я увидел петуха, когда он очень проворно бежал краем полосы густого кустарника прямехонько на мой куст калины. Бежал, останавливался, оглядывался, прислушиваясь, и опять бежал... Я завороженно любовался им, впервые в жизни наблюдая живого фазана так открыто, словно специально мне позирующего. Никогда я не видел эту птицу такой красивой, хотя добытых держал в руках много раз, ибо главное ее великолепие заключалось в том, что красота была живой и пульсирующей. Как строен был этот фазан и осанист в застывшей напряженной позе! И как непринужденно и грациозно, при том же споро бежал! И с каким достоинством и умением уходил он от врага, и должно быть, не впервые так вот уходил!.. Ну не мог я, не мог поднять на эту прелесть свою двустволку мощного калибра, изготовленную знаменитой немецкой фирмой.
Но, слава Богу, теми секундами противоположной кромкой поляны заспешил целый выводок, и были в нем молодые петухи. Еще без опыта и чувства собственного достоинства. Еще без осознания своего великолепия и уверенности в завтрашнем дне... Я вышел из-за куста и пальнул по этим петухам, с шумом и треском поднявшимся на крыло вместе со всем выводком. А тот матерый «гусар» с ором взлетел чуть ли не из-под ног моих... Но я все же, не в силах противиться азарту, заметив места падения «зеленых» петухов, посадил очаровавшего меня красавца на мушку и в том месте, где он на крошечное мгновение как бы завис, выходя из трескучей крикливой свечи в горизонтальный полет, озорно крикнул: «Бабах!» И после того не снимал его с мушки, откровенно радуясь его спасению. Однако через секунду после того, как он исчез из поля моего зрения, раздался выстрел соседа и сразу же за ним счастливый крик: «Есть! С полем! Лиха беда начало!»
Я тяжело вздохнул, нимало не осудив товарища, но искренне пожалев «гусара»: «Такова доля твоя... Никому не дано заглянуть в книгу судеб... Но и то ладно, что не я тебя снял с твоего последнего полета...» И весь обратился во внимание, изготовившись для немедленного выстрела по любому петуху, угодившему на мой куст калины.
Боже праведный, сколько же их там было! Я выбирал в среднем из двух одного, однако не только стрелял, но и любовался. Через десять минут, когда вывалил на меня разгоряченный Степаныч, я разрядил восьмой патрон и засек место падения шестого петуха.
Да, безжизненный петух совсем не так великолепен, как живой. В той же мере, как быстро тускнеющие вынутые из воды хариус или китайский окунь ауха, сбитые кряква, мандаринка, клохтун, касатка... И все же ведь не первый раз держал эту воистину жар-птицу, а глаз не мог оторвать. Даже теперь, спустя такую прорву времени, проявляя в памяти картины прошлого, по-прежнему нет у меня слов для достойного описания красоты фазаньего оперения — столь поразительно живописно оно, так гармонично сочетаются золотистое, красное, оранжевое, темно-зеленое, фиолетовое... И большинство этих цветов с особенным тончайшим металлическим отливом... Голова, подбородок, шея, зоб, спина, крылья, бока, брюшко — все раскрашено на особинку, и в то же время общая гармония цветов не нарушается... А как роскошен длинный оливковый хвост! И каждое перо и перышко в четкой окаемочке и поперечных полосках!.. Однако всю красоту фазаньего хвоста можно оценить лишь в брачную пору, когда разгоряченные страстью кавалеры носятся, высоко подняв и расправив его, вытянув шею и пригнув голову к земле. Он мечется, как флаг на ветру, и что рядом с ним мертвая красота знаменитого павлиньего хвоста!
Но и это не все. По краям головы пучки удлиненных перьев образуют кокетливые рожки, щеки ярко разрумянены... Самому знаменитому художнику невообразимо далеко до творческой гениальности Природы.
Однако и меркантильные мысли теснились в той давней моей голове, глядевшей на фазанов. Какие они плотные да упитанные! Всего лишь трехмесячный петушок успел нагулять почти килограммовое тело. А достоинствами фазанятины можно восхищаться чуток менее, чем красотою птицы. Я ее помню с детства, потому что был сыном охотника. Когда мать моя варила или жарила фазана, не только вся деревня интересовалась, кому так несказанно повезло, — собаки сбегались к нашему двору, пуская долу тягучую слюну.
Ну а сейчас фазаны предназначались для приготовления изысканнейших блюд. Наш кок в этом большой мастер. Я живо представлял, как сегодня же, сразу по возвращении на табор, мы с ним обсудим задачу и он заколдует. А мне только и остается к фазанам добавить бекасов или дупелей, а к ним — куличков поменьше. Чтоб одного в другого наподобие матрешки... А утром в понедельник двух зажаренных петухов кок занесет лично комбригу. Из искреннего моего уважения и в благодарность за благоволение подчиненным, у которых любовь к морю живописно сочетается с охотничьей страстью. И тут мои размышления прервала капитанова команда: «Следующий загон! Вперед, мой друг! А ты, Степаныч, прочеши пока вон те крепи, они в стороне оказываются, фазан же любит там почивать на сытый желудок и полный зоб». И все повторилось.
В те минуты я несказанно радовался жизни, испытывая упоительное счастье красивой и богатой охоты. Сами собою забылись все мои неприятности. Просторная природа, красная дичь, чудесное ружье, надежный друг — что может быть прекраснее? Море, флот, корабли? Допустим. Но ведь с морской службы я на охоту рвусь, а вот с охоты возвращаться редко когда хочется... Может, живу не так? Не по зову предков? Ведь во всей моей родове до глубоких корней моряков не наблюдалось, охотники же — сплошь да рядом... Может, лучше потерять десять лет, чем всю жизнь? И не начать ли ее сначала?
Время близилось к двум, и Степаныч разбросал скатерть-самобранку, искренне удивив меня невесть откуда появившимися изысканными яствами и напитками. Уделили мы им всего час, но каким он был — тот звездный час! Для его описания и двух страниц не хватит, а время поджимает и пора ставить этим воспоминаниям большую точку.
Опьяненные удачей, прекрасным осенним днем и отменным обедом, мы двинулись в обратный путь, забросив ружья за спину подальше. А фазаны, словно недобро провожая нас, сильно и звонко кричали со всех сторон: «коркор!» Будто неожиданно свалилось на них этакое лихое свадебное время. В возбуждении они даже захлопали крыльями, неторопливо бежали и взлетали впереди нас и по сторонам, а некоторые как бы позировали, вроде бы уверенно чувствуя, что теперь мы для них не опасны. Во всяком случае мне так казалось.
Не знаю, как мои спутники, но я в те минуты полувековой давности гордился собою: мог бы настрелять и еще два десятка голов расчудеснейшей дичи, а вот и не подумывал об этом.
И еще я в такт шагам уже как бы докладывал комбригу о результатах выполнения учебной задачи и коллективной охоты, в заключение предлагая принять в дар от коллектива двух самых красивых петухов в пере. Аккуратно спеленутых, с почищенными и набитыми крапивой брюшками. А коли понравятся эти красавцы, можно и чучела из них потом сотворить.
А впереди была воскресная вечерняя зорька на утиных пажитях. На которую я пойду всего с десятком патронов. Ради самых красивых выстрелов.
Так давно это было, а словно вчера... И что может быть в нашей жизни прекраснее памяти?

Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: