Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Шурка

Весна 1994 г. была дружной, солнечной, радовала погожими днями. Охоту открыли вовремя. Повезло с подсадной уткой — работала, как сумасшедшая. А когда уставала, так стоило только кулак ей показать, начинала работать с удвоенной энергией. Селезни, совсем ошалевшие от ее призывных воплей, «пачками» шли на выстрел, и потому охота была веселой и добычливой. Не всякий раз так удачно получается.
 Как-то, хорошо отстояв утреннюю зорю, с парой кряковых селезней и тремя свиязями в бауле возвращался с зари домой. Шел довольный, не торопясь, мимо Палихи, когда увидел Рогдая — кобеля костромской гончей породы, принадлежащего моему здешнему приятелю Максиму. Рогдай, кобель уже довольно старый, вывернулся из леса от Брюшковских бродов, признал во мне своего, покрутился недолго рядом, потыкался сырым носом в баул с утками и, не дожидаясь меня, подался вдоль леса к деревне. По всему было видно, что гулял по лесу без хозяина. Максим имел слабость поспать по утрам.
Рогдай уверенно шел размеренным шагом к деревне, но вдруг резко развернулся и припустил к лесу. С того места, где я стоял, хорошо просматривалась лесная опушка, и поэтому я сразу разглядел, куда он так резво двинулся. Кобель на махах шел к старой лисьей норе, давно уже нежилой. Что ему так привиделось? Однако долго гадать не пришлось. Точка, к которой он бежал, была всего лишь в какой-то сотне метров от меня, и я все разглядел быстро. Под старой одинокой сосной возился выводок лисят, греясь на солнце. К ним-то Рогдай и спешил. Лисы поблизости видно не было, да если бы и была, шансов на спасение у лисят не оставалось. Какого рожна влез я в это совершенно обычное дело? Нашел себе головную боль. Ну подумаешь, затрепал бы всех... Первый раз что ли? Сколько от собак молодняка гибнет — не сосчитать! Но все же не утерпел, побежал выдирать лисят из зубов Рогдая. Да где там! К тому моменту, когда я оказался рядом, старый злодей додирал четвертого лисенка и уже собирался ухватить последнего, пятого, но мне в каком-то невероятном прыжке удалось выхватить бедолагу перед самым носом у пса. Кобель долго и удивленно смотрел на меня своими мутными глазами, видно, не понимая, зачем я спасаю детеныша врага. Порычал немного, лизнул меня в нос, мол, как знаешь брат, и подался не торопясь в деревню. Наверное, Макса будить.
Я еще некоторое время полежал на сухой траве, потом привалился к сосне немного отдохнуть, погреться на солнышке и стал рассматривать трофей. Лисенок — серенький комочек, еще слепой, весь сжался от страха и мелко дрожал. Выглядел он примерно как месячный котенок. Очень у него красивый окрас был — дымчатый. Непонятно было одно — где его мать? Почему лисята остались одни? Решил побродить рядом — может, выясню что-нибудь. Бродить пришлось недолго. Метрах в ста от упомянутой сосны нашел разрушенную лисью нору под корнями поваленной ветром елки. Судя по следам, ночью прошли кабаны, порушили все в поисках кореньев, а вот куда делась лиса — по-прежнему было непонятно.
Однако и на этот вопрос ответ нашелся еще минут через десять. Лежала лиса недалеко от своего неудачного жилья, стрелянная в левый бок крупным номером дроби. Кому взбрело в голову стрелять по апрельской линяющей лисице, да с сосками, волочащимися по земле? Не ведаю. Скверно. Однако брать лисенка домой — глупость, а оставлять — на верную смерть. Вот и пошел домой, недовольный собой, всем случившимся, а пуще всего злой на поганца, лису без толку на тот свет отправившего.
Шел к деревне и все никак не мог понять — что же произошло с лисьей семьей? Лисята сами не могли перебраться на новое место. Куда им, слепым-то? Если бы кабаны выгнали семью из норы, то лисят бы точно сожрали; эти твари едят все подряд, даже несъедобное. Значит, задолго до их прихода лиса перетаскала лисят от разрушенной норы. Имела, видно, намерение поселиться в старой... Не успела. Скорее всего вечером ее подстрелили, судя по пустому животику лисенка. А уж до причин, побудивших к переселению, мне не добраться.
ШуркаВойдя в избу, спросил с намеком:
—    Лис заказывали? Получите, оплачено.
Домашние засуетились, тетка запричитала, заохала, спросила:
—    И где же ты ево, такого маленького, взял-то?
—    Как где? Известно, в лесу. В честном сражении с Рогдаем добыл. Ему четверо достались, мне — один. Четыре-один не в мою пользу.
Ну и пришлось в картинках повествовать обо всем происшедшем. Не радовался только дядя, в конце концов и спросивший:
—    Так. И чего ты себе думаешь с ним теперь делать?
—    Не рви душу. Не знаю. Наверное, придется идти норы лисьи проверять все подряд. Может, в какой-нибудь и приветят...
—    Приветят, жди... Кому-нето на ужин сгодится.
—    Дядь Леша, а может, как со щенками?..
—    Это как?
—    Забыл, что ли?.. Года три назад у Серафимыча сука после щенения издохла. Так мы тогда щенков к егерю увезли, в Игрищи, и его суке подкинули. Собаку увели сначала, щенят всех вымазали сметаной... Сука-то как их вылизала, так и не смогла отличить своих от чужих.
—    Это ты, конечно, дельно придумал. А тока в нору-то со сметаной сам полезешь или... Рогдая пошлешь?
В общем, переругались за вечер до хрипоты, придумывая, как лисенка к собратьям возвратить. Путного ничего не придумали и остановились на том, что с утра идем проведать все известные нам норы. Тетка, внимательно слушавшая наш разговор, щипала уток и заключила:
—    Ничего у вас не получится, — чем привела нас в еще большее раздражение.
На что дядька ей ответил:
—    А не получится — так отдадим Рогдаю. Пусть доедает.
На следующий день, возвращаясь с утренней зари, пошли обследовать известные нам норы. Но все как-то не заладилось сразу. Одни норы уже были заняты енотами, другие — барсуками, третьи вообще «мертвые» были. Наконец нашли то, что нужно, хоть и далековато. Затолкали лисенка в один из отнорков и ушли без надежды на успех.
Все утро промытились, переживая за лисенка. Как он там? К обеду не утерпели, пошли проведать. Подходили тихо, осторожно. Нашли бедолагу метрах в пяти от норы, всего помятого, с прокушенной лапой. Пересиливая себя, опять спрятали лисенка в нору и ушли с тяжелым сердцем.
Вернулись домой. Дома, как на грех, нас уже дожидался Макс, сразу насевший с претензиями. Тетка рассказала ему обо всем происшедшем, и теперь он стал городить огород, сплошь состоявший из претензий. Начал с того, что ему ничего не сказали сразу, пропел детскую песню о том, как всю сознательную жизнь хотел завести для домашнего содержания лису, а закончил тем, в общем-то, верным утверждением, что хозяином любой охотничьей добычи является тот, из-под чьей собаки трофей был добыт. Честно говоря, на сердце и так тяжело было, а тут Макс еще... Короче, разругались вдрызг. Но, как он ни пытал нас о том, куда унесли маленького, — не выпытал. Грыз меня червь сомнения, что все равно найдет. И уже вечером, когда я поспешал на зорю, шлепая по лужам старыми болотными сапогами, встретил Макса, возвращающегося из леса. Приятель сиял, как солнце ясное: вычислил-таки нору, в которую мы лисенка определили... И теперь возвращался довольный собой.
Сдержаться было сложно.
—    Ну, и на хрена? — спросил я.
—    А на хрена ты его вчера у Рогдая выцепил?
Отвечать было нечего, и, сплюнув с досады, я пошел дальше, до зари оставалось совсем немного. Глядя на уходящее за горизонт солнце, отстранение подумал о том, что этой ночи лисенок пережить просто не смог бы. Мороз крепчал. Из-за холодного ветра утки летали плохо, подсадная не работала по той же причине.
Возвращаясь затемно домой, зашел к Максу. У него все семейство на ушах стояло, «хороводы» водя вокруг зверушки. Застал я их при деле важном: Максим купал в сметане месячных котят и лисенка, его старшие сестры на крыльце держали кошку. Кошка нервничала, норовила вырваться на волю, верно, чувствовала неладное. Прямо с порога я наехал на девчонок:
—    Девки! Гребено сено! Ну ладно я, дурак, опростоволосился, ладно у Макса крыша съехала... А вы-то о чем себе думаете?
—    А вот о том и думаем, что из-за тебя весь сыр-бор затеялся. Кабы не ты, так и нам легче было бы, — ответила старшая.
Что ж... ответила справедливо. К тому же и Макс уже стал звать в избу. Наступал момент ответственный — «слово» теперь должна была сказать кошка. Слов, конечно, не дождались, да и какие там слова! С четырех котят да лисенка сметану слизать — тоже время и силы надо иметь. Но общей радости не было предела, когда Мурка, растянувшись у подтопка на мягкой подстилке, обновленной по такому случаю, подставила свой живот котятам и не оттолкнула лисенка, потянувшегося к соскам. При таком раскладе за него можно пока не беспокоиться. А дальше... Что будет, то и примем.
Дальше все покатилось, как и должно было быть. Назвали лисенка Шариком, рос он быстро, кошка от него отказалась через неделю, потому что рос он много быстрее котят. Ну и ел соответственно. Но ничего страшного в этом уже не было — все семейство легко освоило кормление лисенка из соски, а с третьей примерно недели он и сам уже справлялся с кашками да молоком из блюдечка. К этому времени выяснилось, что зверек вовсе не мужеска пола морда, а противоположного... Пришлось зверя из Шарика переименовать в Шурку. Жила себе зверина в избе на правах члена семьи, терроризировала кошку с котятами, не бегала только что по потолку. Вела себя соответственно возрасту. Ближе к лету построили ей вольер во дворе, где проводила она все свое время. Хоть и был вольер приличных размеров, просторный, а ведь все одно — тюрьма. Гулял Макс с Шуркой подолгу. Радовались они друг другу, как дети. Шурка росла, и природа брала свое — влекло ее на свободу...
На дворе стоял уже конец августа, когда в очередной мой приезд по случаю открытия охоты я зашел к Максиму, но никого не застал дома, кроме его бабушки Марьи, доживавшей девятый десяток лет. Она давно уже была слепой, однако по дому передвигалась легко и просто, с какой-то (как мне казалось) неестественной для ее возраста легкостью. Узнавала всех жителей деревни по шагам и по голосу. Вот и в этот раз стоило войти в избу, как она подняла на меня давно ничего не видящие глаза и сказала:
—    На охоту приехал, ангел ты мой?
—    На охоту.
—    А я вот, как тебя слышу, так все твою бабушку вспоминаю — Павелку. Подружками мы были... в девчонках-то.
—    А где народ-то весь?
—    Так, а где... Шурка у нас убегла. Подрыла вольер-то и убегла... утром ишо. Максимка только что не плачет... Сильно переживает. Уж больно ласковая Шурка-то наша, как она в лесу жить будет? Вот и поразбежались все, ищут.
Потолковав еще некоторое время с бабушкой, пошел к себе. Вечером на пруду в соседней, давно уже вымершей деревне встретил местных охотников, отстояли зорю, выхлестнули кто по паре, кто по две уток. Обмыли открытие, потолковали о страданиях приятеля по убежавшей лисе. По дороге домой встретили расстроенного Макса, Был он уже при «хороших градусах» и при поганом настроении, позвал в гости. Сидели мы с ним в садочке, смаковали «вишневку», когда Бог весть откуда вывернулась Шурка. Вот радости-то было! Уж и не знаю, кто был больше рад — человек или лисица.
Все это мне не понравилось. С того Дня лисица взяла за правило убегать все чаще и чаще. Возвращалась... Возвращалась, но уже какая-то совсем другая. Да и понятно — повзрослела. Да так и все бы ничего, но пришло ее время — стала кур таскать да уток. Сначала-то своих, и больших проблем не было. Но когда добралась до соседских, ситуация изменилась. Пошли скандалы, Максим за любовь свою к Шурке платил исправно, без оговорок. Я так думаю, проплачивал он не только Шуркины грехи, а, наверное, прочих добытчиков тоже. Но сути дела это не меняло.
Первой жертвой Шуркиного взросления пала хромая курица-несушка. По факту этой дерзкой агрессии Михалыч (отец Максима) вяло изрек:
—    Бона... Никак зубы прорезались.
Вот и вышло, что кровный лисий интерес обеспечил семью куриным супом на обед. Новый акт агрессии был пережит с меньшим энтузиазмом, большого раздражения не вызвал, но был прокомментирован главой семьи в свойственной ему манере, полувопросом-полуутверждением:
—    Мать! У нас опять курятина на харч пошла?
Через пару недель жертвой Шуркиных игр стала пара соседских куриц. Скандала избежать не удалось. Тетка Нина слыла гражданкой голосистой, и потому вопли ее разносились далеко окрест, и при этом поминалось великое множество близких и дальних родственников до десятого колена. Пришлось платить. Хоть и невелики деньги, а все одно — неприятно.
Как-то странно получалось: чем больше было скандалов и претензий в адрес Шурки, тем спокойнее домашние переносили их. Надлом произошел в день, когда с затрепанной курицей пришла Богом и жизнью обиженная Лизавета. Зашла она в избу тихо, нерешительно. Претензий высказывать не стала, а, пряча глаза в пол, показала растерзанную курицу. Положила ее на лавку и вышла. Она тоже любила лисенка...
Михалыч, хмуро наблюдавший эту сцену, высказался определенно:
—    Ну, вот что, сын... Пора с этим «звероводством» заканчивать. Вон, погляди, уже и до Лизиных добралась...
Максим, и без того расстроенный сверх меры и переживавший больше всех, не выдержал и сорвался.
—    Далась вам всем Шурка моя!.. — закричал он и выбежал из избы. Ворвался в вольер к лисенку и дал ей трепку. Понятное дело, совершенно бесполезную. Чуть успокоившись, сидел с лисой в обнимку, гладил по спине, почесывал живот и с тоской в глазах смотрел куда-то вдаль.
Какое-то время после случившегося шли вялые разговоры о необходимости устроить лисенка в зоопарк или в школьный уголок для зверей. Но так ни на чем определенном и не остановились. В конечном итоге — укрепили вольер, наземь постелили сетку-рабицу и на какое-то время успокоились.
Скверно выходило. Образно говоря, не получалась из Шурки ни Богу свечка, ни черту кочерга. Повисла где-то между небом и землей. Дома жить не может, к лесу не приспособлена. Кровь, конечно, во многом заменяла ей знания и обучение среди себе подобных, но многого она просто не умела, потому как выросла не среди собратьев. К тому же она и внешне сильно отличалась от диких лис, выросших на природе. Шерсть ее не была достаточно густой, цвет меха также был неравномерным. Понятное дело, было это связано с домашним питанием. Как Макс ни старался вести верную линию в питании, а все одно — получалась еда домашняя. К тому же кровушки живой Шурка тоже пробовала редко. Разве что галок да ворон, коих в избытке настреливал Максим во время их совместных прогулок. Да и двигалась она не так, как ее вольные сородичи. Исходя даже из этой малости, перспективы Шуркины не могли быть радужными.
Тем временем жизнь шла своим чередом. Лето неохотно уступило место осени и ушло вместе с листопадами и беспокойными стаями птиц, стремящими свой полет за свинцовый горизонт. Пришел холодный ноябрь с проливными дождями вперемежку со снегом, и уже явственно ощущалось дыхание приближающейся зимы.
На ноябрьские праздники деревня гудела, как пчелиный рой. Максиму покоя не давали понаехавшие из города односельчане. Приходилось вытаскивать из грязи разбитой дороги их беспомощно завывающие легковушки. Вот и был Макс со своим стареньким, потрепанным трактором первым парнем на деревне. Калыма было больше, чем мечталось. Ну, а чем в таких случаях расплачиваются на деревне, известно всем... Вот и накалымился он к вечеру так, что по пьяному делу свернул угол Шуркиного вольера и сам того не заметил. А лиса, истомившись за три месяца по свободе, второго приглашения погулять ждать не стала и ушла в темную ночь явно без намерения возвращаться.
Поутру, проспавшись, с тяжелой головой вышел Макс на волю, увидел развороченный угол вольера и понял, отчего так грустно смотрела на него мать. Искать лису, похоже, смысла уже не было. В гневе на самого себя выругался от души, поплакал немного... так, чтоб никто не видел. И как в омут головой бросился в загул.
Неделю спустя Шурка появилась в деревне и снова ушла в лес, наведя переполох в курятнике. К двадцатым числам ноября на ее боевом счету было пять куриц, петух и две утки. Скандалы покатились по нарастающей, как снежный ком с горы. И остановить их уже было невозможно. Домой Шурка не возвращалась. Лишь временами показывалась вблизи от дома, но как ни звали ее, больше, чем на сто метров, не приближалась. Уходила в лес.
К тому времени Максим, и без того наполненный другими проблемами, решение принял. Участь лисы была предрешена. Ведь Макс был хорошим охотником. И уж если решил зверя добыть, так добывал, чего бы это ни стоило.
И настал этот день, двадцать пятое ноября, когда Максим, возвращаясь с охоты, увидел Шурку, неторопливо шагающую вдоль огородов с соседским петухом в зубах. Она была явно за пределами выстрела, но обернулась на свист хозяина и неторопливо зашагала к нему, но, почувствовав что-то неладное, остановилась. Макс опять позвал ее. Она прошла еще шагов двадцать и опять остановилась. Лиса и человек долго смотрели друг на друга, затем Максим сорвал ружье с плеча, приложился и нажал на курок. Раздался хлесткий звук выстрела, пронзившего сырой воздух, словно воду ножом. Какое-то мгновение Шурка еще стояла на вмиг ослабевших ногах, затем опрокинулась на первый снег и ушла в путь, на котором она отстала от собратьев не по своей воле.
Макс еще долго стоял, тупо глядя в пространство, редкие слезы стекали по его обветренному лицу. А я проклинал то удачное апрельское утро и свой безумный прыжок, не давший Рогдаю завершить начатое. К моменту выстрела Рогдай, уже устроившийся на охапке соломы возле дома досматривать свои стариковские сны, услышал голос хозяйского ружья, выскочил за околицу и, поставив нос против ветра, пошел в поиск. Спустя некоторое время, найдя Шуркин след, обнаружил и ее, но, еще издалека увидев хозяина возле мертвой лисицы, останавливаться не стал, лишь по ходу ткнулся в нее носом и не замедляя шага двинулся к Максу. Немного покрутился рядом, сел у ног, всем свои видом демонстрируя готовность исполнить любую волю хозяина. Так вышло, что в этой истории он оказался единственным по-настоящему последовательным и безупречным героем.


Другие новости по теме:
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: