Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Феерия осени

В.ИЖКО
Порой мне кажется, что я в деталях помню каждый из примерно 1200 моих охотничьих походов, но один из них, волею стечения особого рода обстоятельств, все же следует выделить.
Наступили наконец вожделенные дни спелой охотничьей осени. Спелую осень охотничья натура узнает с закрытыми глазами, чутко и трепетно обоняя ее тайный исцеляющий бальзам; именно запахи спелой осени вмедте с ее красками возбуждают во мне непередаваемый эйфорический озноб — одно из самых благостных и желанных состояний.
Спелая осень волнует и торопит, скоротечна она — глядишь, и уже перестояла: там мощный «Кировец» перепахал заросшую бурьяном, пахнущую прелой тыквой бахчу, здесь, хуже всего, заполыхали огнем камышовые заросли, отравляя живительный бальзам осени ядом дыма и гари...
От выходного к выходному унимается буйство красок, и однажды, проводя последних вальдшнепов, замечаешь, что все стало не так, хотя охотничий сезон продолжается.
Накануне того памятного дня до меня дошел слух о «курятнике» за поселком Адагум. «Курятником» на местном охотничьем сленге называется участок угодий, который облюбовали фазаны и где последние пребывают в великом множестве. Для истого дратхаариста не было предела фантазиям предвкушений, а бессонная ночь почти наверняка была гарантирована.
Скомкав ночь кое-как, я поднялся очень рано: первый рейс автобуса до Адагума в 5 утра, езды на автобусе минут сорок, а там пешком в сторону Кубани около 6 километров.
Вышел во двор «осмотреться» на погоду — и так и застыл на несколько минут, подняв голову и обратив свои очи на небо... Право, не знаю, что в большей степени произвело на меня увиденное — изумление, удивление или, не скрою, небольшой мистический «напряг»... Шел настоящий «звездный дождь»! Конечно, я и раньше видел «падающие звезды», но это...
Уже вечером, к концу дня, из новостных телевизионных сообщений я узнал об ожидаемом природном явлении, но в этот момент был потрясен увиденным. Это производило совершенно магическое действие на впечатлительную натуру. В этом зрелище было что-то абсолютно фантастическое! Поистине космический гипноз...Впечатление было настолько сильным, что смешались чувства: небесная феерия завладела мною настолько, что на какое-то время приглушила переживания и эмоции предстоящей охоты. Весь путь до автостанции я преодолел в каком-то забытьи, пребывая во власти «сил небесных».
До отправления автобуса оставалось несколько минут, и я зачарованно продолжал смотреть в небо. Причудливые, размытые инверсионные ленты хвостов тянулись за десятками, сотнями метеоритов по всему небосводу. В зависимости от стороны горизонта они были то фиолетово-розовыми, то оранжево-зелеными и не вдруг, а медленно таяли, растворяясь в густом ультрамарине неба...
На все это время я даже забыл про свою любимицу Марту, сидевшую рядом и с тревогой смотревшую на меня. Ей наверняка передалось мое состояние, и она выразила его взглядом и своим собачьим чутьем.
Личное дело каждого, верить или не верить в предзнаменование, но помимо воли из глубины подсознания возник вопрос: в честь какого великого торжества этот небесный салют? Торжества добра или зла, жизни или смерти? Время нынче какое-то...
Автобус с темными окнами и единственным пассажиром без огласки тихо «снялся с якоря», и я чуть не остался один на один со звездным небом. Хватившись, мы в последний момент запрыгнули на подножку.
Почему-то не хотелось, как обычно, вести разговор с водителем так, ни о чем...Я сидел и молча смотрел сквозь грязное оконное стекло на небо. Несколько тяготило то, что ни водитель, ни пассажир никак не выразили своего отношения к происходившему над их головами.
Незаметно подъехали к Адагуму. Выйдя из автобуса, мы пошли по осевой дороге, разделяющей поселок на две части, прочь от оживленной трассы, в заветное урочище, поближе к Кубани.
Магия звездопада продолжалась, она даже усилилась по мере удаления от огней поселка и животноводческой фермы на его окраине. Среди степного приволья ее уж не стеснял электрический свет и мирские звуки.
Здесь, в одиночестве, в предрассветной тишине стало чудиться, что от небесного фейерверка исходит легкий, приятный уху звездный шум. Я тотчас же поймал себя на том, что подобный звездный шум я уже слышал, когда лежал лицом к небу в копне соломы, коротая августовскую ночь перед открытием охоты на перепела. Это было давно, в донской степи, и вот... Тогда, помнится, меня вспугнула от сладостного забытья большая сова, бесшумно опустившаяся совсем рядом на соседнюю копнушку соломы...
Мы двигались набитой дорогой в сторону Кубани. Приближался рассвет. Небо слегка просветлело, и зрелище, безраздельно владевшее мною, меняло краски и формы. Издалека, из-за горизонта, солнце начало поднимать, подпирая своими еще невидимыми лучами, купол этого доселе невиданного действа: хвостатые звезды вспыхивали выше и выше, хвосты их становились белесо-бежевыми и наконец совсем померкли в свете зарождающегося дня.
Охватило состояние какой-то неопределенности — то ли беспричинной тревоги, то ли сожаления, что небесное представление окончено...
Неизгладимое впечатление породило мимолетное смятение: а куда, собственно, я иду?.. В этом промежутке на время приглушились даже охотничьи инстинкты. Я буквально потерялся между небом и землей.
Из мира мистического в мир реальный меня выдернуло не менее магически действующее, трудно подражаемое гортанное: ко-хок, ко-хо-хок-ко-хок!..
Марта встрепенулась: каким непостижимым образом она увязывает этот гортанный клич с самим обладателем голоса? Можно понять генетический код реакции на запах птицы, но на голос! .. Голоса других птиц ее практически не волнуют.
В атмосфере раннего утра голос петуха звучал по-особому, призывно-утверждающе. Низкий прикубанский туман скрывал от глаз «резиденцию» кликуши, но напряженный слух и буйное воображение подсказывали: это здесь, недалеко, за ближайшей грядой камыша вдоль оросителя, шагов сто, не более...
Туман ограничивал наши тактические возможности, и мы невольно его пережидали, унимая с трудом волнующую дрожь, колотившую тело.
Волнение нарастало. И опять: ко-хок! — теперь ближе и левее.
И вдруг — Боже милостивый! — со всех сторон сразу: ко-хок, ко-хок-хо, кох-кох! Проснулся «курятник», захлопали крылья. Вдоль гряды в редеющем тумане пронеслись темные длиннохвостые силуэты четырех птиц и плавно опустились у самой дороги, на которой мы стояли. Туман подчеркивал эффект таинства, происходившего вокруг.
Тело пронизал столбняк безудержного, неподвластного воле ликования.
Марта начинает скулить и гундеть: фазан — это ее «коронный» номер. Она все знает, все понимает и страстно торопится исполнить этот номер, который после исполнения и поцелуя в мокрый нос будет повторен на «бис».
Солнечный диск ответил взаимностью на мое ритуальное приветствие, приподняв туман, а вскоре и совсем рассеяв.
Теперь спелый осенний день выставил напоказ всю свою палитру: к северу вдалеке вытянулся мольберт пойменного кубанского леса, а вокруг на многие километры — хаотичная рельефная мозаика желтого, бурого, серого и всех мыслимых и немыслимых их сочетаний и оттенков.
Когда туман рассеялся, картина прояснилась: мы стояли у заброшенного, непонятно почему не убранного пшеничного поля. Тучные, потемневшие от влаги колосья пригибались к земле. Все поле обильно поросло «родимым» кубанским сорняком амброзией. Дородная, густая, в палец толщиной и высотой в пояс, а местами и по грудь, она надежно укрывала золотисто-огненных длиннохвостых кавалеров; сытный же обед, что называется, был под ногами...
Да простят меня великодушно радетели от сельхозпроизводства, но нет ничего милее охотничьему глазу и сердцу созерцания полей, на которых сражение выиграли амброзия и камыш. Как возрождаются многообразием Божьих тварей угодья, оставленные в этом сражении арендаторами и колхозниками!
Фазанье эльдорадо простиралось на сотни гектаров вокруг, и суматошное, горячее желание объять необъятное лихорадило все больше и больше.
Уже пора, уже достаточно светло, вперед, туда, где приземлились петухи. «Ко-хок!» — как инъекция в мозг — в придорожном канале, заросшем камышом, шагах в пятнадцати...
Марта взяла «пеленг» и метров через десять замерла в мертвой стойке, тотчас припав брюхом к земле. Это означало — петух у нее под самым носом и нужно торопиться: фазан — это не сентябрьский разжиревший перепел, ждать долго не станет, а метнувшись пушечным ядром вдоль канала, он наверняка продемонстрирует свое пышное великолепие вне досягаемости ружья...
Следует азартное «возьми». Стремительная подводка, треск камыша, наложившийся на треск тугих фазаньих крыльев — и петух с авральным «ко-хо, ко-хо-ко-хо!» ярким метеоритом, угодившим на заре в камыш, полыхнул обратно, навстречу восходящему солнцу.
Феерия продолжалась... Этот утренний миг был мигом единения небесного и земного; это был счастливый миг осмысления великой гармонии мироздания и осознания своего места в нем...
Заряд шестерки из штучного ижевского бокфлинта выполнил свое предназначение: был материализован и выхвачен из временного потока этот самый миг, предназначение которого — рождать мысли о вечном, о смысле бытия...
Марта быстро разыскала и с озорным «бесом» в глазах вручила мне петуха. Яркие перья прилипли к ее мокрому носу и застряли в усатой морде, и это придавало ей очень забавный вид. Сколько раз за многие годы подобное повторялось! Но великое таинство охоты и состоит в том, что в ней нет места будничному, обыденному, нет того, к чему можно привыкнуть, потерять остроту переживаний.
Это был поистине миг великого торжества. Опять нахлынули «космические» впечатления: не торжество ли сегодняшнего дня ознаменовали Высшие Силы звездным дождем? И следом тревожное: доведется ли еще вот так, спелым осенним днем... Неутешительные экологические тенденции все назойливее подпитывают подобные опасения.
Я держал петуха в руках словно впервые: прикладывал к щеке и губам теплую, благовонную перьевую кольчугу на его груди, которая была выкована из дивного сплава, потому как сработана была Самим Создателем — первым мастером-штучником во всем мире.
Более четверти века назад я впервые держал петуха-фазана в руках, но с годами эмоциональное восприятие только усилилось...
Алые, в изумрудно-черную мелкую пестринку бархатные щеки, острые шпоры, длинные в «елочку», полосатые перья-стрелы хвоста. Похоже, голову свою фазан подставил кисти Творца в момент, когда тот наносил краски «зеркальца» на крыло крякового селезня...
К бедру прильнула услаждающая тяжесть притороченного петуха; кончики хвостовых перьев чертили по земле, и это умиротворяло. Не пристало до поры мять в рюкзаке его убранство.
Волнение понемногу улеглось.
Сообразно лицензионной норме мы могли добыть еще одного петуха. Двинулись по краю пшеничного поля. Конечно же, кормиться фазаны должны здесь, хотя пристрастия их непредсказуемы.
Не суждено было в это утро размериться выбросу адреналина: по периметру поля, по межевым дорогам между невероятно заросшими чеками — всюду был частый пунктир фазаньего помета. Так мастер с помощью кондитерского шприца кремом украшает праздничный торт.
О, это было зримое подтверждение того, что фазанов много, ой как много! Это уже демонстрировала Марта: припав брюхом к земле, она буквально ползла по краю поля и скоро замерла в стойке перед нешироким прокосом в огромном массиве.
По поведению собаки я предположил, что это курица-фазанка. «Простоватые» в сравнении с петухом не только в оперении, но и в поведении под собакой, сразу три курицы шумно поднялись на краю прокоса. На курицу — табу. Для меня табу не нормативное, табу — нравственное. Благоговейно провожаю птиц взглядом, втайне надеясь, что хоть одна из них доживет до следующей весны...
Не очеловечивая собаку, все же полагаю, что за многие годы охоты она научилась адекватно реагировать на отсутствие выстрела после подъема курицы. Глаза ее выражают спокойное, меланхоличное «что, опять?» или «ну так и знала!»
Петухи, ко времени, устроили перемолчку. Если бы не «какофония» на рассвете, если бы не бисер помета на дороге, неискушенный охотник без собаки и не подозревал бы, что забрел в «курятник».
Марта была в ударе. Набродов было очень много, и она изрядно горячилась. Стремительный прямик по прокосу однозначно указывал — петух! Я едва поспевал за собакой; фазан, висевший на тороках, мешал бежать, и его приходилось придерживать рукой. Секунд через двадцать я смиренно осознал — не успеваю!
Фазан петардой взорвался впереди, прямо по прокосу, шагов за двести. Марта вернулась, тяжело дыша, в глазах ее было участливое: «Бывает, а что поделаешь?»
Наверняка здесь неподалеку таилось еще много птиц, но ноги, вслед за глазами, уже несли меня туда, к картинным бивуакам арендаторов-овощеводов, рядом с которыми в амброзиевую крепь опустился петух-мудруля. Именно такие «мудрецы», а отнюдь не «халявные» поддерживают в сердце огонь безотчетной охотничьей страсти.
Глазомер довольно точно определил координаты поиска. Марта немного впереди горячо пыталась напасть на волнующий запах.
Предстояла непростая задача: плотная амброзия стояла высотой по грудь. По ней трудно ходить, не то что бежать, но главное — крайне проблематично было следить за собакой: ее маршрут выказывали только качающиеся верхушки бурьяна, благо не было сильного ветра. В противном случае контролировать собаку и вовсе не представлялось возможным.
Марта быстро прихватила беглеца и пошло, поехало...
В крепи петух находился в своей стихии. Здесь он хозяин положения, здесь он проводит «тестирование» и охотника, и собаки.
Сейчас мне непременно нужен был именно этот петух; он мне был нужен как доминантная нота в мелодии сегодняшнего дня...
Я с трудом поспевал за собакой: неужели и на сей раз он нас перемудрит?! Временами я терял собаку из вида, а обнаружив, устремлялся быть накоротке. Наше «броуновское» движение по высокому бурьяну и глубоким бороздам под ногами быстро изматывало, кровь подступила к вискам. Сердце колотилось уже где-то под горлом, а предстоящий выстрел (если суждено!) имел все меньше шансов на результативность.
Скоро стало очевидно, что фазан направляется к широкой полоске высокого камыша, контрастно возвышающейся над огромным массивом бурьяна.
У самого камыша Марта остановилась. Я не видел ее и лишь гадал, с какой стороны и как далеко вылетит петух. Он упредил мой посыл собаки, спровоцировав ее: Марта с голосом, наверняка по зрячему, бросилась вслед. После спринтерской двадцати-метровки петух свечой взмыл над бурьяном.
Распиравшее волнение и неровное дыхание никак не давали петуху задержаться на планке моей ижевки...
Неуверенно стреляю на паршивенькую тройку. Результат — так и есть, подранок... Что ж, для меня «выяснение отношений» с этим петухом на этом закончилось. А для Марты, похоже, только начиналось... Заходил ходуном бурьян на том месте, куда упал фазан. Временами взлаивая, легавая стала удаляться и вскоре совсем затерялась.
Досадуя, мне оставалось только ждать — помочь ей, увы, я уже ничем не мог; тяготило чувство вины за фальшивый заключительный аккорд.
Я безгранично верил в свою любимицу, хотя и гонимому опасению оставалось место: этот щеголь до последнего будет спасать свой эксклюзивный мундир.
Подождав минут двадцать, я выбрался на дорогу и медленно побрел, с надеждой прислушиваясь и вглядываясь по сторонам.
Оглянувшись назад, я увидел то, что так хотелось увидеть: Марта по дороге догоняла меня с петухом в зубах! Бедолага была вся мокрая и перепачкана дурно пахнущей грязью, пасть ее была забита тиной. О всех имевших место перипетиях красноречиво свидетельствовало отсутствие главной регалии красавца — его длинного хвоста! Несмотря на свой «курьезный» вид, этот трофей дорогого стоил. Он был дороже десятка роскошных других.
Марта распласталась рядом, тяжело дыша; глаза ее излучали торжество выполненного долга, в них читалось: «А как же? знай наших!»
Только теперь можно было слегка ослабить до предела натянутые струны. Расположенный неподалеку островок камыша послужил мне алтарем: я встал на колени, ревниво таясь от посторонних глаз, обратился к моему Богу. Я благодарил его за безграничную любовь, щедрость и снисхождение ко мне, за дарованное счастье быть сегодня здесь. Я ни о чем его не просил, потому как уверовал, что этой данности и так чересчур много...
Теперь, понемногу приходя в себя, можно было неторопом выдвигаться в сторону Адагума. Там, глядишь, еще поспеем на четырнадцатичасовой автобус... Каждую клетку наполняла сладостная истома, отзывавшаяся в сознании жизнеутверждающим: «До чего же прекрасен этот мир!»
Именно в такие минуты, если на то будет воля свыше, хочется умереть, в сладостные минуты высокого блаженства...
Контуры оставшегося позади пойменного леса размывались все больше и больше. Мне нравилось отмерять пешком эти километры. Они были тихими звуками приближающейся коды сегодняшней симфонии, а физическая и эмоциональная усталость уже громоздились в построении планов на завтра: сразу сюда, к пшеничному полю, только с другой стороны, ближе к подсолнухам...
Чтобы не дергать за хвост змея-искусителя, пошли по участку гравийки, изогнувшемуся большой буквой «Г». По обе стороны дороги тянулись камышовые гряды. Марта бежала чуть впереди, старательно зондируя чутьем все по пути. Как раз в месте изгиба дороги она сходу застыла в мертвой стойке. Следует команда «возьми», и две курицы взлетают у самого края дороги. По всей видимости, они вышли к гравиике поклевать мелкую гальку.
Успокаиваю слегка загорячившуюся собаку, и идем дальше. Прямо впереди, в районе одиноко стоящей обгоревшей ивы, коварный змей отозвался петухом: «ко-хо-хок!» В следующий момент на дороге чудным видением «нарисовался» сам... С поднятым вверх торчком хвостом он перебегал дорогу. При свете дня появление его в непосредственной близости на голой дороге производило эффект удара под дых: непроизвольная остановка и спертая на вдохе грудь...
На секунду петух остановился в растерянности и, завидев устремившуюся к нему собаку, с паническим «ко-хо, ко-хо-хо, ко-хо-хо!» взвился по направлению к спасительной крепи.
«Так вот, — подумалось, — и портят даже вежливых собак...» Марту с трудом удалось удержать от преследования наглого «провокатора».
Наступая на горло искушению, останавливаюсь и зачехляю ружье: так спокойнее (лукавое чувство!)...
По курсу мост через сбросный канал, а за ним начинается поселок.
Сразу за мостом возле безобразной свалки Марта затеяла «разборку» с деревенским Барсиком, мышковавшим в дальних огородах. Если городских хозяев мусорных контейнеров она просто «имеет в виду», то деревенским, отбившимся от дома, она при случае напоминает, что по документу является душителем хищников. На сей раз я пресек ее притязания, к большому ее неудовольствию.
Идем знакомой уже дорогой по длинному поселку. Марта чинно шествует левой ногой, вяло реагируя на стервенеющих цепных узников, поднимающих на уши полпоселка. Им вторят табуны гусей-паникеров, и мы, помимо нашего желания, становимся предметом пристального внимания бдительных хуторян. Им неведомо, что их гуси-утки вместе взятые нам не нужны и даром, что мы обладаем райской птицей! Поселок заканчивается; вытягиваемся на противоположную сторону трассы...
Подобрал нас попутный вахтовый «рафик», к моему удивлению резко сам притормозивший. Причина столь редкого по нынешним временам жеста тотчас же прояснилась:
—    Ну шо, убил?
—    Убил, — отвечаю, простодушно ухмыляясь...
—    Как твой, хорошо гоняет?
—    Хорошо, — отвечаю.
—    А моему уже третий год, и не гоняет, гад, ни хрена, — продолжал радушный водитель «рафика». — И что с ним делать, не подскажешь?
—    Да Бог его знает, — вяло отвечаю.
—    А шо у твоего за порода?
—    Дратхаар...
—    А мой — помесь поляка с дворня-ком...
Минуты через две опять вопрос:
—    А твой кабана берет?
—    Мой, — с трудом сдерживаю смех, — все берет!
Далее он рассказывал о своем ружье, которое лет восемь уже не чистил, и клял на чем свет стоит дорогие путевки и членские взносы.
Он еще долго о чем-то рассказывал, но я его уже не слышал. Утомленный эмоциональным напряжением мозг крутил перед глазами калейдоскоп из бежевых и фиолетовых хвостов комет, сменявшихся длинными фазаньими хвостами. В ушах стояло гортанное «ко-хок!»
Спохватился я, когда проехали светофор на углу возле магазина. Марта, спавшая как убитая у моих ног, испуганно подпрыгнула и, сориентировавшись, направилась к выходу.
Мы шли вдоль бойких торговых рядов, тесно обжатых плотной обоймой «жигулей», «Audi» и «BMW».
Марта очень вежливо, деликатно нюхала живых раков, шипастых осетров и бананы, чем вызывала добродушные умилительные улыбки и сакраментальное: «Что, не кормит хозяин? замучил бедную собаку...»
Годами она была здесь старой знакомой. «Ну хоть хвост от зайца покажите», — обратилась женщина средних лет, торговавшая семечками и таранью. Со словами: «Хоть и не от зайца, а хвост я вам покажу» я развязал рюкзак и осторожно, оправляя перья, положил на лоток своего сегодняшнего «премьера»...
Именно сейчас мне захотелось искренне поделиться частичкой пережитого с этими живущими в своем, ином мире людьми.
Немое изумление широко раскрытыми глазами рассматривало диковину. Я нарочито молчал.
Никто не проходил мимо не остановившись. Через пять минут собралось человек двадцать. «А что это?» — повторялся один и тот же вопрос.
Любопытство побеспокоило важных владельцев «крутых» авто, наблюдавших за происходящим не выходя из машин. Подойдя ближе, они присоединились к коллективному познавательному процессу.
—    Цесарка! — бросил кто-то из второго ряда.
—    Это фазан, — констатировал я, разрядив обстановку.
Маленькая девочка по-детски ликовала: «Мама, мама, жар-птица!» Одни гладили петуха, другие навскидку определяли, сколько в нем мяса. Не заставило себя ждать предложение обменять фазана по бартеру.
Нет, им было не понять, что миг счастья не продается. В городской толчее было немного не по себе от того, что не востребованы добрые традиции носить дичь на виду. Быть может, тогда многие, о ком метко замечено, что они, будучи зрячими, живут в неувиденном мире, знали бы и сказочных птиц, обитающих буквально за околицей.
Было немного не по себе и оттого, что никто не восторгался звездным дождем и даже долгожданный обычный осенний дождь после засушливого лета многих откровенно раздражал...

Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: