Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Простыночка

Игорь АЛЕХИН
—    И что, там и ночевать есть где? — спросил Алексей, когда мы подъехали к развилке дорог на границе колхозных полей и плавневых лугов, щетинившихся сырой желто-серой травой с редкими гривками мелкого тростника. Поля, а вместе с ними и хорошая дорога, если таковой можно назвать отсыпанную гравием полосу шириной метра в три, оставались в стороне, а нам нужно было сворачивать направо на истерзанную тракторами и грузовыми вездеходами извилистую черную ленту, убегавшую по целине к мутному горизонту.
—    Ну, наверное,— неопределенно пожал я плечами.— Сказала — приезжайте... Мужик у нее вроде в курсе местных дел, расскажет, мол, и покажет. А так — сам знаешь...
—    Ну да, понятно, — кивнул Алексей, закуривая. — На словах-то оно все хорошо, а на деле... Мне вообще не везет в этих плавнях, хоть убей. Как поеду, вечно что-нибудь не так — то погоды нет, то дичи нет, то не в то место приехали.
Я заглушил двигатель, и машина замерла на развилке, словно раздумывая, стоит ли нырять в эту безобразную грязную колею навстречу непосильным потугам и неизвестности.
—    Мне тоже не везет,— сказал я мрачно, глядя на появившиеся на стекле мелкие дождевые капли.— И сильно вас не уговаривал. Так что ежели сомнения есть — ради бога, рванем по нормальной дороге, ну хоть на Степную, карасей половим, да охота, глядишь, будет. Возьми и повали завтра гусь как из рукава. А рвать мою старуху в этом болоте,— я ткнул пальцем в сторону земляного месива,— не придется.
—    Да нет, чего там, — откликнулся с заднего сиденья Павел,— раз уж проехали... сколько мы уже намотали?..
—    Сто шестьдесят пять,— буркнул я, взглянув на спидометр.
—    Раз уж проехали столько, то уж эти оставшиеся... сколько еще осталось?
—    Километров десять, сказал я, закуривая.
—    То уж десять километров само собой надо преодолеть. Логично?
—    Да пошел ты со своей логикой...— улыбнулся я, выпуская дым в форточку,— Я, что ли, начал? Леша вон расплакался: «Не везет-от вечно, как поеду в эти пла-авни...»
— А я что? — вскинулся Алексей.— Я вообще говорю... Поехали давай. Вот завалю завтра пару гусачков не в кипеть, и уточек десятка два, да зимних, тяжеленьких, зажиревших,— вот тогда и сезон закрывать можно.
Я кивнул, завел машину и на пониженной скорости сполз с дорожной насыпи в месиво из черной земли и воды.
Прошлая охота в этих места не была удачной. Добычей оказались лишь чирок, которого я неспортивно застрелил сидящим на луже у бровки камыша, да енот. С ним вообще вышла хохма. Пробираясь по негустому и невысокому тростнику в поисках какого-нибудь плеса, я вышел на широкий прокос и зашагал по колее, проделанной тракторами, возившими скошенный тростник на камышитовый завод. Дожди тогда еще не начались, шагать было легко, и поэтому я удивился, когда мой правый сапог вдруг прочно застрял в редких стебельках, обрамлявших колею трав. Простая трава, не залом тростника, так прочно захватила ногу, что я разозлился и дернул сильнее. Бесполезно! Сапог словно привязали. Наклонившись к земле, я понял, что это, действительно, так, — ногу мою намертво схватила петля из многожильного тонкого тросика. Другой конец был при помощи самодельного вертлюжка из отрезка трубки и двух гвоздей прикреплен к вбитому вровень с поверхностью земли колу. Усмехнувшись и освободив ногу из этой ловушки для енотов, я зашагал дальше.
Вскоре я свернул с прокоса и углубился в плавню. Иногда останавливался и слушал — не донесется ли утиный крик, который вывел бы меня к лиману или плесу. Но было тихо вокруг. Проплутав часа два, я вышел на очередную крохотную полянку-прореху в тростнике и вдруг увидел лежавшего в двух шагах в траве енота. Он, видимо, грелся на нежарком солнышке и не успел удрать. А может, просто не захотел — с енотовидными собаками такое бывает, особенно в местах, где их не беспокоят. А это, видимо, и было такое место. Во всяком случае, мне повезло. Не долго думая, я вскинул ружье и выстрелил. Зверь обмяк. Я подобрал вылетевшую гильзу, а заодно и выпавший на землю патрон (полуавтомат мой страдал хроническим недержанием патронов, излечить которое не смогли не только я и мои знакомые, но даже наладчики ТОЗа, куда я специально ездил), повесил ружье на плечо и поднял енота за заднюю лапу. Зверь был очень красив и очень тяжел. Ни рюкзака, ни сумки или тороков, ни даже куска веревки у меня с собой не было, поэтому я решил нести енота в руке. Сделал шаг, но зверь вырвался из руки и шлепнулся в траву. «Ну и тяжел ты, братец!» — подумал я и поднял его. Шаг — и опять я почувствовал, как какая-то сила непреодолимо тянет добычу из моих рук. И тут только я заметил металлический тросик, уходивший от шеи зверя в траву. Енот был в петле, я стрелял его привязанного! Ну что ж... Оставалось, как и в случае с ногой, покачать головой и усмехнуться.
Потом я вышел из тростников на широкие луговины, где позорно промазал по двум здоровенным русакам. Первый выскочил в десяти шагах из поросли пижмы и каких-то ярко-желтых цветов, прижал уши и понесся по дикой траве, а я бездарно и бездумно выпалил в его сторону, а затем все давил и давил на спуск ружья, ловя мушкой мельканье русачьих ушей над луговым разнотравьем. Но проклятый полуавтомат молчал, выплюнув не понравившийся ему патрон.
Я челноком проходил оставшуюся часть луговины, решив привезти с этой несостоявшейся охоты хоть зайца, но неподалеку на блистающие под солнцем лужи сел табунок гусей, и я решил их скрасть. Я прополз в высокой мягко-колкой траве метров сто и увидел, что гуси сидят на чистых лужах, возле которых нет ни клочка травы, и что максимум возможного — это выстрелить по сидячим метров за восемьдесят из бровки травы, за которой начинался голый солончак.
Я, лежа в траве, перевернулся на бок и заменил в стволе нолевку на мелкую картечь, приподнялся посмотреть, не улетели ли гуси, и в этот миг рядом в траве вскочил заяц. Я перекинулся в положение сидя и выстрелил, выцелив русака, когда он уже скрывался. Взбрыкнув задними лапами, заяц исчез. «Так-то лучше,— удовлетворенно подумал я.— Этих гусей еще добудешь ли, а зайчик вот он...» Но сколько ни прохаживался потом по тому месту, где последний раз мелькнули русачьи лапы, так и не нашел даже клочка шерсти. Очевидно, и этого зайца я тоже промазал.
С полчаса я простоял в закрайке камыша возле тех луж, где садился гусиный табунок, но ни близко, ни далеко больше гусей не было, и, застрелив присевшего у лужи одинокого трескунка, я засобирался домой.
Проезжая под вечер окраину небольшой станицы, я остановился подвезти женщину, «голосовавшую» на обочине. Попутчица оказалась шустрой и разговорчивой.
—    А ты шо ж — на охоту, сынок? — оглянувшись на заднее сиденье, спросила она.
—    С охоты,— покивал я.
—    Ну я и имею в виду, — сказала женщина.— Ото ж еще горе, ой-е-ей...— Она горестно покачала головой, словно говорила о войне.
—    Че ж горе-то? — улыбнулся я, хотя и знал — «че ж».
—    Так а як же — лихо-то пытать у тих камышах,— убежденно сказала она, махнув рукой.— И убьешь ще чего — неизвестно, а гроши точно тю-тю...
Я, продолжая следить за дорогой, почесал затылок.
—    Ну понятно... дорогое удовольствие — ездить сюда почти за двести километров. А что делать, если хочется?..
Я покосился на женщину. Она понимающе улыбнулась:
—    Так ото ж и горе — хочется им... Сам-то наловил чего?
—    Та можно сказать — ничего. Уточку одну, да енота пришиб по случаю.
—    Но и то хоть. На утку, гуся ще рано, позже пойдеть.
—    А когда позже — к зиме?
Я вздохнул. Зима была не так уж далеко, а торопить время, как когда-то в молодости, с годами желания становилось все меньше.
—    Ага, особенно как снежок будэ. У прошлом годе мой как-то хорошо набыв, еле до хаты допэр. Мешок крапавяный качок да гусака ще. Оно с вечора снегу насыпало, так вин загорывся, побиг до сменщика своего, подменился на работе и давай патроны заряжать. А я ему простыночку уголком сшыла — шоб нэзаметно було его... Ну и набыв хорошо, о цэ дило.
—    Так чо ж, как похолодает, можно приезжать? — с улыбкой спросил я.
—    Конечно, приезжай, мужик мой можэ дажэ и сводит, вин уси миста знае в тих плавнях. Погоду слухай по радиву бо телевизору — як на Сэвере прижмуть морозы — так птыця скоро тут и будэ,поняв?
Я покивал, поблагодарил Марию Ивановну за приглашение и советы и, высадив ее в Калининской, куда она ехала к родстсвенникам, поехал домой.
Как водится, отчет об этой охоте в ближайшие дни стал достоянием моих знакомых, несмотря на то, что хвастаться было решительно нечем. Рассказы соратников тоже удручали убогостью содержания. Но если я, по крайней мере в своем повествовании, шел плавневыми лугами под синим небом, утопая по колени в пышном разнотравье, потряхивая енотовой шкурой и походя постреливая по выметывавшим из травы широкоспинным малопуганым русакам, кося глазом на гусиные табунки, рассевшиеся на недалеких лужах, то описание их охот было настолько прозаичным, что позволяло мне снисходительно улыбаться и вставлять едкие замечания. Единственное, чем могли быть удовлетворены мои собеседники и что несколько охлаждало тлевшую у них внутри зависть, было то обстоятельство, что бензина за прошедшие выходные в перерасчете на душу участника охотничьих вояжей они потратили раз в десять меньше моего. Однако я старался позлить их тем, что внушал, насколько мне это безразлично. «Ребятки дорогие, — ласково и мудро говорил я. — Поймите, я уже вышел из того возраста, когда поездка на пруд пятой бригады за пятнадцатиминутной утрянкой или вечоркой может доставить мне хоть какое-то удовольствие. От ваших эрзац-охот у меня тоска на душе, и больше ничего. Вон Миша говорит, мешок кукурузы на поле насобирал. На Бураковке поле убраное, так он вечером — туда. Прозевал, говорит, пару крыжнеи, зато мешок початков насобирал. А я думаю, ежели бы он в небо вообще не пялился, а больше себе под ноги глядел, так оно еще и лучше — смотри, и второй мешок набрал бы. Но и один неплохо, верно? Теперь утром — прямо туда, и ружье можно не брать. Разве что конкурентов пугануть, которые тоже за кукурузой заявятся... А в сентябре на голубей по подсолнухам — красота! Зашел в середину поля, профиля вяхириные выставил, чтобы потом ружье отыскать, прислонил его к стебелькам и занимайся делом — шляпки рви, в кучу сноси да палкой обмолачивай — вот и с постным маслицем будешь... Да мало ли в наших богатых полях найдется занятий для серьезного охотника! Не зевай только».
ПростыночкаСобеседники мои вздыхали, отводили глаза, мялись и молчали. В силу то ли собственного скупердяйства, то ли недостаточно сильной охотничьей страсти ни один из них не мог позволить себе поездку в плавни в одиночку, им всю жизнь было суждено сколачивать маленькие компании непостоянного состава с целью нацедить в складчину этот несчастный жигулевский бак бензина, решить, на чьей машине ехать (причем каждый в преддверии поездки обнаруживал в своем транспортном средстве серьезные неполадки), и, наконец, решить, куда ехать. Обычно толчком для организации экспедиции был мой приезд из плавней с хорошей добычей, и если коллективу удавалось точно узнать нужный маршрут к месту охоты или рыбалки, меня в очередную поездку могли и «забыть». Что делать — такие люди меня окружали, обижаться на них не имело никакого смысла, так как, в конце концов, мне все равно нужно было общаться с людьми, в душе которых охота тоже занимала определенную часть. Толстокожесть и невежество многих моих соратников по страсти со временем перестали меня огорчать, и я иногда жертвовал той или иной группировке какое-либо утратившее для меня интерес место. Либо, как в этот раз, на меня находила какая-то хандра, оставаться одному среди камышей становилось невмоготу, и я объявлял в своей машине пару мест вакантными. По какой-то причине ник чему хорошему это никогда не приводило, удача обходила тройку-другую страдальцев под моим руководством стороной. Почему-то данное обстоятельство не привело меня к полной изоляции в охотничьем обществе, и в тот день я подъехал к окраине небольшой станицы, огороды которой с одной стороны заканчивались лиманом, имея «на борту» двух пассажиров, жаждущих превратить сотню патронов двенадцатого калибра в несколько килограммовое дикого утиного мяса.
Лишь только мы подъехали к нужному дому, я увидел Марию Ивановну. Она развешивала белье под навесом, соединявшим летнюю кухню и дом, и обернулась на шум. Я заранее загадал, что, если хозяйка будет на месте, удача нам улыбнется, поэтому настроение, несколько подпорченное плохой дорогой и не слишком оптимистическими высказываниями моих спутников, слегка улучшилось.
— А... охотнички! — в ответ на наши приветствия улыбнулась Мария Ивановна.— Приихалы! И мий зараз придэ — якись провода на мациклетку пийшов шукать. Йому вэчором на работу — винсторожуеу брыгади. А ты... тот...
—    Игорь,— подсказал я.
—    Игорок, ну як же, помню,— махнула она рукой.— Вы машину ось к забору ставьте, тут нихто не тронэ, бо бачь — тут и ворот нэма, вин мациклетку через калитку загоняе. Вы ж того — на охоту?
—    А куда еще можно в это время? — негромко буркнул Павел, натягивая и подворачивая болотники.
—    На охоту,— осторожно сказал я и неловко добавил: — Охота как, не знаете?
—    Та,— неопределенно махнула рукой хозяйка. — Ходыв пару раз, три качки принэс, ще зайца.
Я боковым зрением увидел, как Алексей понимающе кивнул,— мол, все ясно, опять двадцать пять.
—    А куда ходил муж-то? — спросил я, поглядывая в мутное небо. Мне показалось, что похолодало. Ветерок такой стылый. Зима все же.
—    Та тут дэсь... — пожала плечами хозяйка. — Зараз прийдэ — сам расскажэ.
Я увидел, как Леша снова кивнул — ясно, мол...
—    Ну мы подождем его, хорошо? — как мог бодро заявил я.
— Конечно, подождем,— с серьезной ехидцей сказал Павел. — А то можно и прямо сейчас пойти и охотиться, стрелять — ой и набьем же...
Мы топтались вокруг машины, не зная, что делать, и эта неопределенность, повисшая в воздухе, тянула холодными пальцами из уголков души усталость и злость.
Но мои опасения, что ночевать придется втроем в одной машине, Мария Ивановна рассеяла. Закрепив на проволоке последнюю прищепку, она отставила пустой таз из-под белья и сказала:
—    Ну шо... Можэ, у кухни будэтэ? Там печка, он пид забором уголь, растопите — будэ тэпло. Га?
—    Та цэ ж для нас наилучший вариант,— растянул Паша рот в улыбке.
Мы быстро перетаскали необходимые вещи в небольшую уютную кухоньку и через полчаса сидели за столом, хотя наполнить стопки не спешили — хотели дождаться главу семейства. Он не заставил себя ждать, всунул в дверной проем часть крупного туловища, увенчанного лохматой непокрытой головой с довольно приветливым выражением лица, которое еще больше подобрело, когда цепкий казацкий глаз ухватил на столе бутылки и нетронутые свертки с закуской.
—    А шо ж вы без света...— Он хлопнул ладонью наугад по стене, накрыв закрашенный известкой выключатель, и под потолком над столом вспыхнула лампочка. Хозяин представился — Степан, сунул принесенный высоковольтный провод на полку, вымыл руки над
умывальником в углу и подсел к нам.
За окном темнело, но стылые сумерки смотрелись из ярко освещенного окна, словно на экране телевизора, отрешенно и нереально. Но через пару часов, когда я вышел во двор, устав от шума голосов и бесконечных тостов за удачу, мою щеку лизнула холодная снежинка. Я поднял лицо к небесам, темным и безмолвым, и почувствовал несколько снежных уколов. Летящих снежинок не было видно в темноте, глаз не замечал и на фоне ярко-желтого окна. И тогда я закрыл проем ладонью — так, чтобы вокруг руки образовался светящийся оранжевый ореол,— и в нем, в этом светящемся контуре моей кисти, обозначилось серебряное мельканье микроскопических комочков снега. Я опустил руку и в свете, лившемся из окна, оглядел рукав куртки. Ни водяных капель, ни темных точек от их ударов на нем не было. Значит, снежок был сухим. И еще я почувствовал, что ноги чуть-чуть примерзли.
—    Крупка сыплет,— бодро сказал я, войдя в кухню и закрыв за собой дверь.
—    А... — неопределенно покачал головой Павел, держа в руке рюмку.— Ну, лишь бы не дождь. Ненавижу дождь. Стоишь, как...— он поморщился.
—    Не-е, — протянул с улыбкой захмелевший Степан.— У дождь оно, правда, гыдко бувае — за воротнык и в сапогы льется,— зато качка нызкота тыхо литае...
—    Та-а! — несогласно махнул рукой Паша. — Ну ее на гад, ту утку — стоишь весь мокрый, ружье мокрое... Ненавижу. Удовольствия нет.
—    Ну, в общем, да, — вставил Алексей.— Поэтому хорошо, когда и сухо и тепло, и утки валом, и гуся валом — и низко-низко над землей...— он икнул и пьяненько улыбнулся: —,Как в анекдоте...
—    Так николы нэ бувае, — тоже улыбнулся понимающе Степан.— Ну, хлопцы, мэни пора на работу, ночуйтэ, я вам зараз будильник принэсу, шоб нэ проспалы. А утром, як я объяснял, чэрез мочакы пройдэтэ в левый куток, там побачитэ стэжку, по ний с километр через плавню — ось вам и лыман будэ. — Он стал вдруг серьезным и почесал затылок.— Там, мабуть, лед... Ще не растаял, наверно, з прошлой нэдили. А зверьху вода... Ну ничто. Тико в камыши не суйтесь — провалитесь. Вы без лодок... ну як-нэбудь, може, шо и будэ...
—    Та шо ж за работа такая — в полночь? — развел недоуменно руками Паша.
—    Ну... — усмехнулся Степан,— така вот... Дежурство!
—    Ну тогда еще по одной, — звякнул бутылочным горлышком Леша,— на дорожку.
—    Не-не! — категорично мотнул головой Степан.— Будэ.
.— Тогда... Степа! — окликнул я хозяина и достал из лежащего на полу рюкзака поллитровку. — На дежурстве. Со сменщиком.
—    Це другэ дило, — сразу согласился казак,— Мы ее со сменщиком зараз...
—    И вот, — протянул я ему два газетных свертка.— Хозяйке и деткам...
—    Шо цэ? — спросил он и смутился от неловкого вопроса.
—    Та сгущемочки десяток с нашего
молочно-консервного завода...
Степан поблагодарил и ушел, захватив пустое ведро для угля. Скоро он вернулся с углем, будильником и каким-то свертком под мышкой.
—    Ось... Подсыпьте в пэчку, вам до утра хватэ. Будыльник я на шэсть годын поставыл. А цэ,— он улыбнулся,— Мария тоби,— Степан глянул на меня,— передала простыночку, кажэ — вин знае...
—    А... — догадался я.— Спасибо.
—    Все, бувайтэ,— махнул рукой Степан и вышел, притворив за собой дверь кухни.
—    Вам, сэр, как приближенному,— сказал Паша, расстилая спальник на огромном сундуке в углу,— белье выделяют...
—    Ну так понятное дело, — подхватил Леша, высунув голову из своего ватного убежища на полу.— Вот посмотришь, завтра, если не дай бог не убьет он ничего, хозяйка ему пару своих шипунов на дорогу зарежет. И опять будет рассказывать, что никогда из плавней без добычи не возвращается...
Я тоже раскатал мешок на поскрипывающих половицах кухни и выключил свет.
—    А что ж вы, козлы, думали,— беззлобно сказал я в темноту.— Как всегда халявой обойтись? Не по мне это. Людей надо уважать.
—    За козлов ответишь,— зевая, пробормотал Паша с сундука.
Утром будильник не успел загреметь — я проснулся без пяти шесть и нажал кнопку. Потом выбрался из спальника и включил свет. Охотники, которым он резанул глаза, дружно перевернулись на другой бок. Я обулся, накинул куртку и вышел во двор.
Я ожидал увидеть снег, но его не было. Темно. Сыро. Тепло. Звезд нет — и ветра нет. В станице кое-где лают собаки. Хозяйская молчит и лишь гремит цепью, почуяв меня. Я чувствую, что хорошо выспался, что вчерашней водки словно не было вовсе, и это радует. Но все равно не могу внушить себе мысль, что мне приятно вот сейчас пойти прямо в эту глухую темень, где нет ничего, кроме однообразного чавканья сапог по грязи. Гораздо приятнее сесть за стол в уютной комнате и долго-долго пить чай, поглядывая в черноту окна, пока она не превратится в первую зыбкую серость настороженного утра с проступающими жилами древесных ветвей, и лишь тогда решить, идти ли в эти влажные измятые смертью камыши, чтобы прибавить к нескольким сотням добытых тобою за охотничью жизнь одну или десять или двадцать уток, а может, и гусей,— или никуда не ходить, потягивая приятную расслабляющую наливку и стыдливо радуясь здравому смыслу, удержавшему тебя на этот раз от объятий охотничьей страсти. Но все же мы были заядлыми охотниками и через час вышли за околицу станицы на разбитую колесами дорогу, уползавшую грязными колеями по плавневым лугам к морю.
Какое-то время шли молча. Огоньки станицы уползли назад и влажная темень ощутимо обняла за плечи. Звезд не было, но все же вверху казалось светлее. Я даже различал во мраке своих спутников, которые, кажется, совершенно не обращали на меня внимания.
Мы молча шли неведомо куда, и я понимал, что пора остановиться и ждать рассвета, чтобы не проскочить эти чертовы мочаки, по которым надо было пройти в какой-то «куток» и найти где-то там стежку — она должна вывести нас к лиману, на котором то ли лед, то ли его нет, а может, и вообще никакого лимана нет, и, прошатавшись в плавнях зазря до обеда, вернемся мы к околице с твердым решением больше никогда... никогда.... Что — никогда?
«Никогда больше не буду брать с собой никого»,— подумал я мрачно. Ясно, кажется, что вряд ли выгорит нам что-нибудь сегодня — а кто виноват будет? Понятное дело... И тут уши уловили пульсирующий шипящий свист утиных крыльев. Трудно сказать — одна или несколько птиц прошли над нашими головами совсем низко, очень, очень близко. Это ровным счетом ничего не значило, но было приятным событием, делавшим нашу ходьбу в темноте в какой-то степени осмысленной.
—    Ух ты... — сдавленно выдохнул Павел.— Гля — рядом!
—    Ага,— я остановился и задрал голову кверху. — Давай постоим, развиднеется — увидим хоть, куда идти, ато...
—    Снег, что ли? — недоуменно пробормотал Алексей в темноте.— Прямо в глаз снежинка попала...
Я вдруг тоже почувствовал мягкий удар снежного лепестка по носу. И тут же еще. И еще. Пролетая мимо, снежинка зацепила ресницу правого глаза и, прилипнув к переносице, растаяла. Другая крохотным холодным компрессом уколола висок.
—    Ага,— снова бодро сказал я.— Кажись, и погодка нам сейчас подвалит фортовая...
—    Смотри — светает,— отозвался Паша. — Вроде там светлее стало.
Действительно, с одного края вверху стало сереть. И родился ветер. Он был слаб, но тревожно порывист, и я не знал, радоваться ли этому несущему крупные мокрые хлопья снега ветру или сетовать на его усиливающийся посвист.
Вверху снова прошумели утиные крылья, и Паша дернулся, сорвав с плеча ружье.
—    Ах ты, черт... не успел.
Я позавидовал его острому глазу. Что ж, он моложе меня лет на пятнадцать...
—    Уходить надо с этой дороги, — нетерпеливо переступил с ноги на ногу Алексей.— В камыш становиться...
—    Успеем,— я чувствовал, что владею инициативой. Ведь над нами посвистывают утиные крылья, и погода — что надо... Может, будет дело, а? —Че переться куда не попадя.. Полчаса ничего не решают — сейчас если птица ходить будет, то весь день, это вам не комариный безоблачный сентябрь — Новый год на носу.
Меж тем светало, и уже были видны пролегающие рядом большие белые снежинки, странно яркие на сером фоне. Их, кажется, становилось все больше, и от белого мельканья, казалось, сетало намного быстрее, чем это бывает в ненастный декабрьский день. Слева от дороги, на которой мы стояли, проявилась широким провалом в обступающих камышах луговина. На ней отдельными конскими хвостами, поставленными на попа, стояли густые кусты растений.
—    Мочаки! — жестом Александра
Македонского указал я на них.— Бежим в куток! На лиман! Утка туда пойдет!
Мы бежали по лугу мимо замерших фонтанов полутораметровых мочажин наперегонки с легионами снежинок, а наверху нас обгоняли утиные стайки, но ни одна не прошла на верный выстрел, и мы продолжали бежать, словно прорывающиеся из кольца окружения солдаты. На бегу Паша, заметив очередную утиную ватажку, поворачивал ко мне искаженное возбуждением лицо и сдавленно кричал:
—    Далеко, а? Далеко?
Ему очень хотелось выстрелить, и надо было только подтолкнуть его к этому.
—    Далековато...— крикнул я в ответ неопределенно.
—    А может, нормально? — страдальчески взвизгнул он, останавливаясь и вскинув ружье по проносящейся в мутном небе стайке каких-то уток с торчащими свисающими вниз лапами.
—    Ну пробуй! — прикрыл я глаза от лепящего снега.
Паша ахнул раз за разом, на концах стволов я успел заметить бледно-розовые кинжалы мгновенного пламени, но ни одна утка не упала, стайка исчезла в снежном мельканье, подгоняемая ветром.
Когда мы подбегали к краю тростников, луг уже начал белеть. На нем темные наши фигуры были видны очень четко. Я увидел, как отвернула, скосив полет, эскадрилья неизвестных мне уток с опушенными лапами.
—    Где эта долбаная стежка?! — заорал, прикрывая глаза от снега, Алексей.
—    Я так же знаю, Леша, как и ты, мать ее за ногу!
—    Давай остановимся в закрайку — будут налетать!
—    Давай! Эх, снег-снежок... а я плащ не взял! Труба дело...
И вдруг — Паша:
—    Ко мне мухой! Я тропу нашел. За мной — не брехал Степан!
Пять минут топота сквозь покрывшиеся мокрым белым пухом камыши. Плечи, спины, рукава темнеют от влаги. Вокруг миллионы заснеженных метелок, белое побеждает желтое прямо на глазах, и только мы остаемся тремя темными фигурами на тропинке в заснеженных зарослях.
И вот — лиман. Камыши распахнулись. Белое поле с островами серо-желтого тростника с поседевшими головами, в них — темно-серые разводья незамерзшей воды.
Если бы мы притормозили хоть на пару минут, возможно, я и не решился бы ступить на лиманный лед, но Паша — эх, бесшабашность молодости! — с ходу перепрыгнул хлюпнувшую снежной кашей лужу у кромки льда, и мы с Алексеем, как два придурка более старшего возраста, прыгнули за ним.
Поверхность представляла собой слоеный пирог: сильно подтаявший лед был покрыт десятисантиметровым слоем воды, на котором плавала каша из вновь прибывшего снега. В камышовых островах льда не было, и мы увидели, как метрах в трехстах от нас стайка уток, резко спланировав, уселась в закрайке, четко выделяясь россыпью темных точек. Еще одна стая, голов в тридцать, летевшая разрозненной кучей и явно собиравшаяся сесть безо всяких кругов, взмыла, завидя нас. Пашин заполошный дуплет не уронил ни одной, зато неподалеку из камышей поднял с полсотни.
Пройдя с сотню шагов по льду, которого я не видел под слоем воды и снега, я смалодушничал и дал отмашку:
—    Все, я дальше не пойду. Становлюсь здесь.
—    Где? — оглянулся с блуждающим взглядом Паша. — На открытом?
—    Можно еще в камыше сесть, — философски подсказал Алексей, — по горло в воде.
Они ушли дальше в лиман, и скоро я перестал их видеть за снежной пеленой. Из-за кромки камыша мне «на штык» вышла стая уток, но, вовремя заметив темную фигуру в намокшем камуфляже посреди снежной целины, резко взмыла вверх. Я успел выстрелить три раза из своего полуавтомата, напугал и разогнал несколько десятков снежинок, но этим эффект моей стрельбы и ограничился.
Сзади раздалось шипение — влево уходила стая все тех же странных уток с отвисшими лапами. Они казались очень крупными, но мой триплет не принес им ни малейшего вреда. Наверное, птицы все же были за выстрелом. Я покосился на шесть выброшенных затвором гильз, полукругом лежавших на снежной присыпке, и подумал, что если повторить подобное действо еще три раза, то патронташ мой опустеет, как амбары зажиточных крестьян после продразверстки. Остальные патроны (сорок штук) лежат у меня за спиной в рюкза... Стоп! Как же я забыл! Я ведь, кажется, сунул в рюкзак простыночку Марии Ивановны. Еще подумал: к спине положу, меньше поклажа давить будет... Кажется, взял я ее. Мигом скинул рюкзак — точно, вот она! Развернул — обыкновенная простыня, один край сложен вдвое и прострочен на машинке белыми нитками. Да нет, не обыкновенная это простыня — шапка-невидимка в одночасье мне судьбой подкинута! Ну-ка, ну-ка, примерим... Прикид — нечто среднее между белой плащ-палаткой и ку-клукс-клановским балахоном. Зато просторно, широкими полами можно прикрыть и черный ствол ружья. Я подвернул свисающие края под свою вязаную шапку-чеченку, запахнулся, а глаза уже искали в сером небе среди белого мелькания снежинок желанные длинношеий силуэты.
И вот они появились. Табунок уток развернулся, резко снижаясь — так резко, что у меня сладко заныло сердце от предчувствия счастья,— и буквально завис над головой. И опять я заметил необычно висящие лапы птиц. Они шли по дуге. Это всегда затрудняет стрельбу, но в этот момент не имело значения — слишком малы были скорости и расстояние.
ПростыночкаЯ ткнул мушкой на корпус впереди кучно летящих в середине стаи нескольких уток и нажал спуск без всякого поводка. После выстрела из строя выпали две птицы. Я перебросил мушку правее образовавшегося просвета и выстрелил снова, уже вполуугон. Вверху послышался негромкий шлепок дроби о перо, и из табуна упала еще одна утка. Скосив глаза на двух первых, пока она падала, я увидел, что они шмякнулись на лед совсем рядом, подняв тяжелые всплески серой воды и белого мокрого снега. Третья упала возле камыша, и я лихо распластал ее на снежной каше третьим выстрелом, как только она подняла голову. «Класс»,— сдержанно похвалил я себя. И полуавтомат заработал без сбоев... Перезарядив ружье — по привычке тремя патронами, — я вновь запахнулся потяжелевшими от мокрого снега полами простыни и стал сторожить «воздух», щуря глаза от коловших их белоснежных мух.
Через минуту все повторилось, и на залитый водой и покрытый тонким слоем снега лед наподалеку грохнулись еще две утки. Одна из них — в пяти шагах. После удара в снежном покрове образовался серо-синий кратер талой воды, в нем медленно всплыла перевернувшаяся кверху брюхом утка. Я не утерпел, подошел посмотреть — что за порода такая? — и увидел, что это обыкновенная крякуха. На ее лапах топорщились прилепленные грязью ошметки рисовой шелухи, которую не сорвал даже удар о воду. Утка была словно в лаптях из рисовой соломы. Так вот что это за необычно свисающие ноги! Никакая это не известная мне порода уток — обыкновенные кряквы просто не могли или не хотели прижать грязные лапы к оперению. Когда я сдавил утиный зоб, он захрустел, набитый до отказа рисовыми зернами. Последний завтрак был явно не скуден.
А утки все летели и летели. Я стоял лицом к ветру, впереди меня за камышом, очевидно, был свободный ото льда участок, утиные стайки, пронесясь мимо него по ветру, разворачивались, гася скорость и круто снижаясь, и налетали на меня с левого плеча... Лучшего варианта придумать было невозможно — для меня, конечно, а не для них. Это был подарок судьбы, приз, награда за сотни километров безобразных дорог, за другие не совсем удачные и совсем неудачные охоты, бесполезные траты и несбывшиеся надежды, о которых, впрочем, не время было вспоминать...
Я давно скинул рюкзак, и он, пустой, валялся рядом, припорошенный снегом; в ружье были последние три патрона, и я знал, что это не последние патроны — в нагрудном кармане куртки лежали еще три с крупной дробью; и про себя я решил расстрелять и их по уткам со смешно отвисающими лапами, когда неожиданно сверху, но все-таки сзади, услышал явственно озабоченное «ка-гак». Я понял, что оглядываться уже нет времени. Рванул клапан кармана так, что «липучка» на нем только взвизгнула, сунул руку и, захватив все три скользких и гладких патрона, выдернул их на свет божий. Один из них тут же булькнул под ноги в развороченную сапогами снежную кашу. Только потом осознал: он все равно не вошел бы в магазин, где было место только для двух патронов. Я вогнал их с такой силой, что казалось, будь они некалиброванные, изуродованные «звездочкой», перекошенные неоднократным перезаряжанием, все равно влезли бы как миленькие. Но это были очень хорошие патроны в новых пластмассовых гильзах с высокой головкой, с тридцатью пятью граммами дроби «два ноля», и магазин проглотил их с ласкающим слух щелчком.
Я успел повернуться, а в угол глаза уже вплывали три здоровенных гуся, и были они так недалеко, так близко, что я чуть не засмеялся от радости. Я даже, кажется, открыл рот, чтобы засмеяться, но понял, что на это тоже нет времени. Так и стрелял — с открытым ртом. В стволе был патрон с «пятеркой», дробью, мелковатой для гуся, и его нужно было выбросить оттуда, передернув затвор рукой, — и на это времени не хватало.
От выстрела передний гусь свернулся и кульком стал падать отвесно вниз. Он был убит наповал — это я видел хорошо. Теперь пришла очередь настоящей «гусиной» дроби.
Два оставшихся серых все еще были близко, и как я промахнулся — понять трудно. Наверное, после первого выстрела птицы стали забирать вверх, а я заторможенно взял упреждение по горизонтали. И тридцать пять граммов отличной катаной дроби в контейнере улетели в никуда. Однако со следующим выстрелом я не оплошал — гусь резко встал на бок и стал падать с безвольно выпростанным крылом, как умеют падать только смертельно битые гуси.
Я бесшабашно выпалил вслед последнему серому оставшиеся патроны, плохо соображая, зачем это делаю. Мои ружье, патронташ и рюкзак были пусты, и оставалось снимать пролетающую дичь на видеокамеру или фотоаппарат, которых у меня с собой тоже не было. Но все же было опрометчиво остаться совсем без патронов. Я чуть не взвыл от досады. «Если сейчас полетит гусь пачками — перерою рюкзак, снег с водой под ногами, найду патрон и застрелюсь»,— в отчаянии подумал я.
Но этого не случилось.
Неожиданно все закончилось. Утки больше не налетали на меня — последние их стайки мелькнули над дальними камышами и словно растаяли в серой мути. Гусей тоже было не слышно и не видно. Эта тройка словно закрыла утренний парад, и над плавнями воцарилась глухая зимняя тишина. Стих ветер, прекратился снег. Я стоял посреди белой поляны, в радиусе пяти шагов от меня усеянной торчащими из снега разноцветными гильзами, и вся она тут и там была испятнана темно-серыми кляксами воронок от падения утиных тел. Две воронки были заметно больше остальных.
Я снял ставшую ненужной свою маскировку. Простыня была мокрой и тяжелой. Я сложил ее, как смог отжал и аккуратно уложил в рюкзак. Мне подумалось, что одна женщина, мало в общем-то смыслившая в охоте, оказалось мудрее трех достаточно опытных охотников. Потом я собрал дичь в одну большую кучу, оставив лишь тех птиц, которые лежали слишком близко к промоинам в камыше и которых я не решился доставать в одиночку.
Я вспомнил, что не слышал выстрелов своих компаньонов, хотя очень далеко они уйти могли бы вряд ли. Впрочем, это не имело большого значения — моей добычи с лихвой хватило бы на троих. Даже по местным меркам. Я закурил и стал ждать охотников, поглядывая в пустое хмурое небо, подарившее мне сегодня удачу.
Я чувствовал себя очень хорошо — лишь немного замерзли ноги в сапогах, которыми я стоял на льду по колено в месиве из снега и воды. И еще я думал, что это все же было больше похоже на чудо — ведь даже самое непредсказуемое в мире ружье — МЦ-21-12 в рядовом исполнении, выпущенное в смутный 1994 год, как впоследствии оказалось, с «поведенной» ствольной коробкой,— не дало в тот день ни одного сбоя...

Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: