Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


На подслухе

Не велик зимний день в лесу и ненадолго сквозь стволы столетних пихт и сосен солнышко проглянет. Оно скользнет по красновато-серым стволам деревьев, на минуту озарит синевато-золотистым светом снежные поляны и снова скроется за лесом, уступая место долгой зимней ночи.
Тихо в лесу.
Дремлет он, обросший инеем, засыпанный снегами. Только рано утром и перед закатом где-то в вышине проклекочет старый ворон, да весь день стучит неугомонный пестрый дятел, выдалбливая на сухом дереве, в заранее сделанных им ямках, зерна из сосновых шишек. Обдолбит одну шишку, молодцевато, с каким-то особенным шиком, через голову, выкинет ее из ямки и вновь полетит за другою.
Не богат лес и следами.
На снегу видны только старые, уже затвердевшие, лосиные тропы, да четкие следы белки.
Зимою лес кажется пустым и скучным, точно в нем совсем нет зверей и птиц.
Но ближе к весне лес начинает пробуждаться.
На подслухе
Во второй половине февраля заметно потеплеет. Станет обваливаться снег с деревьев, начнут перепадать теплые, мягкие пороши, и по зорям, утрами, в мелких ельниках, по талым овражкам послышится необычайно мелодичный, серебристый свист рябчика и его короткие,  глухие взлеты.
В начале марта, как только установятся тихие солнечные дни, в сосновых борах, на чистых снежных полянах, появятся крупные красивые следы глухарей. Утрами между стволами вековых сосен, на белом фоне снега покажутся их оригинальные, темные — издали кажущиеся совсем черными — фигуры. Бесшумно появившийся на снегу глухарь, с гордо поднятой кверху головою, продвинется немного и остановится — застынет, не делая никаких движений. Он слушает и зорко смотрит, что делает другой, показавшийся на далеком снежном бугре, такой же, как и он, черный рыцарь. Долго стоит глухарь на одном месте, не меняя положения, и, наконец, тихо поплывет по снегу дальше. Неторопливо, с сознанием собственного достоинства, он сделает несколько шагов и вновь остановится, замрет...
Так же плавно двигаются и другие, внезапно выросшие на снегу, в разных местах леса, черные фигуры. Глухари недолго погуляют по току и, не сходясь друг с другом, тихо исчезнут в глубине леса — каждый своей дорогой.
Далеко видные на сверкающем своею белизною снеговом покрове статные фигуры глухарей, с поднятыми кверху головами, блестящим оперением груди и полураскрытыми матово-черными, узорчатыми хвостами, кажутся хорошо отлитыми статуями из вороненой стали.
Не велики эти виднеющиеся на снегу, тихо двигающиеся между стволами вековых деревьев черные фигуры, а как они нарядны и как много вносят красивой жизни в засыпанные снегом дремучие леса!
С каждым днем, ближе к весне, количество глухариных следов будет увеличиваться. В разных направлениях— по буграм, вырубкам, полянам среди леса и по опушкам болот — появятся многочисленные, пересекающие друг друга, крестообразные следы глухарей, с черточками на снегу (вдоль и поперек следа).
Глухари начали «бродить», «чертить», бороздить снег, «возить крылья», и после нескольких красных дней подряд раздадутся в тихий час рассвета — с земли, с вершин деревьев — таинственные, полные чарующей прелести звуки негромкой, но изящной и дорогой охотничьему сердцу песни глухаря.
Кругом еще полная и, кажется, суровая зима, в глухом же лесу уже раздалась песня любви и неги, началась весна и вместе с ней одна из лучших русских охот по перу — охота на глухарином току.
... Мы ехали буграми, между которыми попадались небольшие болота, поросшие мелкой березой и осиной.
Впереди, в версте, оканчивалась гарь и просек, которым ехали, входил на бугор, в сырой лес сорок восьмого квартала.
Узкий бугор шел перпендикулярно просеку, составляя берег той обширной лесной низины, которая называется Бабьим болотом.
Кое-где около крупных сосен тонким слоем лежал еще снег, и на нем, в двух местах, мы видели недавние лосиные следы.
По буграм, на чистой гари, лежали свежие разодранные медведями колоды.
— За это время всякий зверь на паль выходит... Зимой они на Бабьем болоте, на островах лежат. Ну, теперь там воды много, а здесь сухо. Они сюда жрать и выходят! — объяснял Семен причину весеннего появления зверей  на гари.
И действительно, охотясь потом многие годы возле этих гарей, я видал на них ежегодно массу развороченных медведями гнилых колодин, из которых они добывают каких-то жуков или личинок.
Доехав до сырого леса сорок восьмого квартала, мы остановились на небольшой поляне на склоне бугра, обращенного к Бабьему болоту.
Прежде всего следовало позаботиться об огне.
Лесники пошли за дровами и невдалеке от стана спугнули с земли глухарку. Она перелетела через нас и низко потянула кромкой сырого леса возле гари. Я долго следил за нею и, наконец, потерял в крупных деревьях около Кучумова холма.
На поляне запылал хороший жарник из сухостойного леса; наладили сошки, навесили котлы и чайники, и походная жизнь пошла своим порядком.
Вечером хотели идти на подслух глухарей.
Вечерний подслух, не говоря о практическом его значении, состоящем в том, что, узнав с вечера, что и где есть на току, охотник не слепо, а сознательно направляет свои действия на утренней охоте, надлежит считать не только равноценным удовольствию утреннего похода,  но даже большим.
Было бы в глубокой степени прискорбно думать, что на глухарином току охотнику доставляет наслаждение только подход к глухарю и добыча птицы.
Протестую всеми силами души против такого предположения и утверждаю, что охотник наслаждается на току не одним подходом к глухарю под песню, но и самой песней как в высокой степени приятным музыкальным для него звуком.
Так утверждаю потому, что существованием любителей перепелиного «боя», песен соловья, канарейки и других певчих птиц доказывается справедливость общего положения о возможности наслаждения пением птиц именно — как приятным музыкальным звуком.
Охотников же, отрицающих «музыку» в песне глухаря, прошу вспомнить, что «поют» не одни только глухари, но и другие охотничьи птицы и тем не менее другие песни не производят такого впечатления на охотника, как песня глухаря.
Меланхоличное бормотанье косача, мелодичный свист рябчика и оригинальное хорканье вальдшнепа охотник принимает почти спокойно. Первые же раздавшиеся в тишине ночи удары глухариной песни быстро проникают в наше сердце, находят в нем отзвук,, заставляют его усиленно биться и жадно ловить эти негромкие, но полные какой-то чудной силы, высокого напряжения звуки!
Сила музыки (безразлично — в арии ли тенора или в пении птицы) определяется ее действием на слушателей, и если говорят, что песня глухаря «перерождает, молодит душу», то, верьте — это не пустой звук, не фраза!
Кроме «песни», на вечернем подслухе охотнику доставляет удовольствие еще и ожидание прилета глухарей, которого нет на утренней заре.
На подслухе опытный охотник, не желая с вечера пугать глухарей и тем портить себе утро, не стреляет, а только слушает. Он принимает приятные впечатления этой части охоты чистыми, без вычета, полным, так сказать, счетом. Он наслаждается всей представляющейся ему красивой картиной весеннего вечера, не разрушая ее.
Солнце склонялось к вершинам деревьев. На сером фоне посохшего леса выступали — ярче, чем днем,— красные стволы мачтовых сосен, между которыми просвечивали лес и воды противоположной стороны Бабьего болота.
Дятлы уже вылетели на вечерний корм, старательно постукивая по сухим деревьям. На гари, на сухом дереве, пробовал ворковать косач.
Где-то на болотце перекрикивались утки.
В стороне Бабьего болота было тихо.
Только слева, с примыкавшего к нему озера Каноньера, чуть доносился мелодичный голос лебедей.
Пора отправляться на подслух.
Семен принес больше стакана прошлогодней клюквы, набранной им на моховом болоте. Он сообщил, что в опушке у зимовки спугнул двух глухарей-«батек» (петухов). Оба полетели не опушкой сырого леса, а через болото, на другую его сторону.
Войдя в опушку болота, в ельник, подняли двух рябчиков, а дальше — глухаря, который потянул, так же как и поднятые Семеном, поперек болота.
За ельником начинался обширный мох, покрытый очень редким лесом. Тонкие пятисаженные сосенки, имевшие только на вершинах жидкие ветви, позволяли далеко видеть по низу болота.
Такой голый сосняк растет исключительно по мокрым моховым болотам. Местами он посох, в разных направлениях наклонился над болотом, но еще не свалился, и выветрившиеся, без коры и веток стволы деревьев издали казались мелкими, густо воткнутыми в землю белыми жердями, похожими на хмелевые тонкие тычины.
С бугра (от нашего стана) этот тощий сосняк на болоте даже и не представлялся лесом. Середина болота казалась совсем безлесной, редкие сосенки — сухими, незаметными травинками на мшарине, и ширина «чистого» болота — не более  пятидесяти  или  ста сажен.
Только спустившись вниз, мы увидали, что болото — не совсем чисто, «соломинки» же оказались настоящим лесом, а ширина этой «узкой» части низины — не менее версты.
Сначала, пока шли ельником (в опушке болота), в котором земля не совсем еще растаяла, проваливались не глубоко, но ближе к середине болота, в распустившейся почве ноги вязли почти до колена и пропитанный водой мох задерживал обратное вытаскивание сапог из грязи.
Порядочно надергав ноги, наконец достигли леса.
По берегу, едва возвышавшемуся над мхом, густо росли среднего размера сосны, ели, изредка осины. Издали они казались крупнолесьем только потому, что росший рядом с ними на болоте лес был вдвое ниже.
Попав на землю, мы все-таки не нашли на ней сухого места. В лесу было сыро и местами лежал снег; кое-где виднелся глухариный помет.
Пошли в глубь леса, но, сделав несколько десятков сажен, убедились в том, что то, что мы считали берегом, было лишь небольшой гривкой, островком, окруженным со всех сторон тем же болотом.
Вблизи виднелись такие же острова, отделенные один от другого неширокими рукавами болота.
Мы разделились. Я с Семеном пошел искать берег вправо, а лесничий — влево.
Перейдя два или три острова, я увидел, что дальше они мельчали и размерами и росшим на них лесом и круто убегали влево, уступая место безлесному болоту.
На этой площади болота уже не было сырого леса. Кое-где только виднелись крохотные островки со стоявшими на них обуглившимися пнями горелого леса.
Высокие черные пни, стоявшие, подобно грандиозным факелам, по островкам этой части Бабьего болота, придавали ему оригинальный вид.
Между такими черными островами и за ними светилась вода.
Где же другой, сухой берег болота и куда идти дальше?
— Весной на Бабьем болоте совсем нет другого берега... Дальше ходить нельзя. Там вода. До Волги шестьдесят верст, и все такое место! — объяснил Семен.
Действительно, идти дальше незачем. Не было оснований идти и на уходившие влево маленькие лесные острова, окаймлявшие покрытую водою часть Бабьего болота.
Для тока глухари могут выбирать и менее «водяное» место, да и эти острова заведут дальше от стана, а идти ночью несколько верст по вязкому болоту не могло быть приятным.
Оставалось только одно: вернуться к лесничему и узнать — не был ли он счастливее, найдя другой берег.
С лесничим я встретился возле просека. Ему тоже не повезло.
— Забрались!.. Небольшие лесные острова, и на шестьдесят верст кругом вода и непроходимое болото!
Вправо и влево — чистые мхи, залитые водой, и лишь возле просека, на протяжении версты, моховое болото покрыто чахлым лесом.
И тем не менее три поднятых глухаря перелетели с сухого берега — именно сюда, на эти мокрые острова.
Поэтому решили слушать как раз в этом месте.
Признавая за вечерним подслухом важное значение, я выбираю для него более возвышенное и открытое место, с которого можно не только далеко слышать, но и далеко видеть. Приятно слышать, как глухарь садится на дерево, но еще приятнее — слышать и видеть, где он сел.
С  занятого  нами   острова,   находившегося в середине моховой низины, было далеко видно, и Бабье болото предстало во всем величии своей дикой природы.
За черным обгорелым лесом блестело в стороне заката, сливаясь с горизонтом, громадное водное пространство. И не было видно ни конца его ни края...
На северо-востоке красивую раму Бабьего болота составляли небольшие, поросшие крупным лесом холмы.
Заходившее солнце одинаково мягко освещало Кучумов холм, красноватые стволы веселых, стройных сосен и мрачные причудливые вершины седых пихт и елей, обрамлявших низ болота узкой темной лентой.
Вечерний свет оживил и ту часть мохового болота, на которой мы сидели, залив его серые мхи и тощие сосны своим нежным, золотисто-розоватым светом.
Наступил   идеально тихий   вечер.
В захолодавшем вечернем воздухе, обещавшем к утру мороз, хорошо слышны все звуки леса, но их мало.
Только на гари, вблизи нашего стана, ворковали косачи. Здесь же, на болоте, совершенно тихо и безмолвно. Ни дятлов, ни маленьких
пичужек. Даже журавли, еще недавно оглашавшие болото своим громким криком, к закату замолчали.
В воздухе ни малейшего движения. Не шевелятся ветки, кустики, былинки; даже дымок из трубки Семена долго стоит на одном месте и медленно тает.
Все замерло.
Солнце спустилось к горизонту. Еще несколько минут — и оно совсем исчезнет.
Если есть глухари, пора бы им и собираться...
— Гляди-ка! — показал мне на правую сторону болота Семен.
Как я ни всматривался в ту часть Бабьего болота, на которую указал Семен, ничего на ней не видел, кроме редкого голого леса. Местами деревья повалились и казались темными пятнами на общем сером фоне.
— На четвером приехали! — шепотом пояснил Семен, кивая в том
же направлении головой.
Имея отличное зрение, я все-таки не мог разобрать — кто такой «на четвером» приехал на Бабье болото.
Шагах в трехстах от нас, ближе к лесничему, на болоте виднелись четыре вывороченных сосны, по две в ряд. Дальше, понизу, между деревьями чисто и на версту видно каждую тычинку.
Посмотрев еще раз кругом, я вновь остановился на упавших деревьях, и тотчас же увидал, что четыре свалившихся дерева — это четыре лося.
В первой паре стояли старики, во второй, в почтительном отдалении от первых, молодые. Они слушали чуть доносившиеся с нашего стана удары топора.
Лосей, чудно освещенных лучами заходящего солнца, я увидал как-то сразу, со всеми их подробностями, и невольно удивился тому, что при первом обзоре болота мог принять их за упавшие деревья.
Звери пришли с другого берега, с гари, для этого им нужно было пройти с полверсты совершенно чистым болотом. И тем не менее ни я, ни Семен не видали, как они шли им раньше.
Лоси, не шевеля ни головой, ни поднятыми кверху длинными ушами, постояли еще несколько минут и направились к островам между мной и лесничим.
Пройдя шагов сто, лоси вдруг остановились, подняли головы и насторожились. Они долго стояли неподвижно, точно статуи, высеченные из бурого гранита, и только после того, как донесся со стороны лесничего слабый звук сломанной ветки, заворотили на наш остров.
Ничем не скрытые, мы сидели на небольших валежинках.
Тем же тихим размеренным шагом лоси подходили к нам ближе и ближе. По принятому направлению они должны были выйти прямо на нас.
Не хотелось пугать зверей, но скрываться было уже поздно.
Впереди шла очень крупная серая корова, за нею темный широкогрудый бык и в хвосте плелись молодые. Старые шли «строго», прошлогодки — «вольно». Последние были очень милы, но, потому ли, что шли беспечно или по чему иному, не казались умными зверями...
Несмотря на крупные размеры лосей, они не глубоко вязли в моховом болоте и почти не производили никакого шума. Мы видели близко подходивших к нам зверей, но всплеска воды и вообще их «хода» не слыхали.
Они как будто не шли, а тихо по воде плыли.
Еще несколько секунд и, во избежание встречи, нам придется себя обнаружить...
Вся компания проследовала мимо острова, в пятнадцати шагах от нас.
За островом, в мелком сосняке еще раз блеснули белые «зеркала» (зады) молодых саврасов, и звери так же бесшумно скрылись, как и появились.
Пока мы занимались лосями, солнце не только склонилось к горизонту, но уже коснулось нижним краем далеких чистых вод болота и зажгло их ярким багровым светом.
Еще раз ослепительно сверкнув своим огненным раскаленным краем, оно совсем исчезло, утонуло в громадной водной дали Бабьего болота.
Солнце ушло, но не погасло.
Долго еще будет гаснуть вечерняя заря и не сразу придут ночные тени.
Через наш остров, мягко шелестя крыльями, перелетел глухарь, пересек болото и скрылся в опушке возле гари. Следом за первым появился второй и также, перелетев болото, затерялся у Кучумова холма.
Скорость и высота лета птиц указывали на то, что они прилетели издалека.
Слева, в направлении нашего стана появился еще один глухарь. Шагах в двухстах от нас он сел в болоте на вершину невысокой сосны возле самого просека. Медленно поворотив голову, глухарь прислушивался и осматривался кругом, но сидел не «начеку» и не обнаруживал никакой боязни.
На корявую сосну против нас прилетел еще один глухарь.
Сидевший возле просека тотчас же переместился на соседнее дерево и, нахохлив шею, встретил вновь прибывшего товарища совершенно особым, ничем не напоминающим глухариную песню, звуком: «экк-кка-коу».
Тем же звуком ему ответили и вновь прилетевший, и тот, который сидел  в соседнем острове.
Со стороны заката прилетели сразу два глухаря. Один сел возле просека, а другой — на левом конце нашего острова, на виду, в 70— 80 шагах от нас.
Слева, из-за просека, слабо донесся короткий звук далекого прилета, точно два-три раза ударили в ладоши, и на сухой вершине одиноко стоящей сосны, в ярком еще свете, отчетливо вырезался черный силуэт глухаря.
Картина Бабьего болота, озаренного лучами заходящего солнца, была недурна, но до появления глухарей оно казалось безжизненным и тусклым; теперь же с сидевшими на нем, хорошо выделявшимися в пурпуровом свете догоравшей зари глухарями оно не только оживилось, но в глазах охотника получило особую привлекательность и силу.
Ток был найден, и я начинал чувствовать некоторое удовлетворение.
А глухари все прибывали...
На сером, потемневшем уже болоте было много движения и шума. Почти каждый прилетевший глухарь по нескольку раз менял место. Я видел одного петуха, шесть раз менявшего деревья и одобрившего лишь седьмое,— низкорослую с посохшей вершиной сосенку. Глухари перелетали неподалеку, и поэтому при укороченных, но частых движениях крыльями производили (при   посадке   на деревья)  необычайно сильное  и  громкое  лопотание.
Глухари «гремели» и даже казалось, что они нарочно, без какой-либо надобности, усиленно шумят своими крыльями. Так же беспричинно они меняли и места.
Каждую минуту то там, то здесь снимался глухарь и примащивался на соседние деревья. Иногда тонкая ветка жидкой сосны не выдерживала глухаря и он срывался на другую. Усядется, напыжит перья, медленно пройдет по сучку к комлю дерева и обратно, немного постоит в вызывающей позе, раза два «икнет» и вновь полетит на другое место.
Перед нами в разных частях болота сидели шестнадцать глухарей! Случай небывалый в моей практике.
Вот сидевший вблизи нас на осине давно уже молчавший глухарь, медленно осмотревшись по сторонам, тихо щелкнул.
Тотчас же приостановили разговоры и соседи.
Немного помолчав, глухарь еще раз посмотрел по сторонам и начал щелкать увереннее и громче. Гордо и величественно глухарь поднял кверху голову и ронял в тишине ночи одиночные удары, участил их и, наконец, запел.
Кругом все замолкло и слушало певца.
Глухарь пел без остановок и перерыва. В тишине ночи полные изящества, отчетливые, металлического тембра звуки лились неудержимо и проникали в сердце.
Чем сильнее надвигалась ночь, тем тише и реже становились песни. Казалось, что глухарь уже поет не в пятидесяти от нас шагах, а где-то очень далеко, ближе к той стороне болота.
Постепенно ослабевая, песни перешли в чуть слышный шепот и слились с тишиной наступившей ночи.
С той стороны болота, ближе к гари, слабо доносились песни двух или трех глухарей, но вскоре и они затихли.
Черные ночные тени охватили землю. Лишь в стороне заката слабо теплился и дрожал чуть заметный отблеск зари. Еще несколько мгновений и он исчезнет.
В стороне востока над темной громадой Кучумова холма показались и как-то нерешительно и робко замигали первые звезды. На гари, между стволами деревьев, едва заметной искрой мерцал огонек нашего стана.
На Бабьем болоте все замолкло и заснуло...
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: