Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Снег, вино и заяц

Пока я не обзавелся семьей, «своей» охотничьей компании у меня не было. Я, честно говоря, как-то и не задумывался над этим. Было хорошее ружье, надежный мотоцикл (на нем я даже в плавни совершал вояжи, почти за двести километров, — там он и умер, наверное, сгнил в конце концов), подаренный мною после приобретения машины местному егерю, были просторы осенних полей и лиманов. Была только Охота! Я предавался ей страстно, без остатка и оглядки на общественное мнение. Если попадались спутники на день-другой — не чурался, не было их — не тяготился нисколько и бродил с ружьем один, запойно, от зари до зари, все три разрешенных дня в неделю. А ведь есть люди с ружьями, которые просто не мыслят охоту без компании. Охота в одиночку для них, наверное, скучна и неполноценна. Никогда не понимал таких, но они всегда были, а в последнее время их, кажется, становится все больше. Им совершенно не важно, кто подбирается в их компанию, более того, они абсолютно уверены, что многие их компаньоны — сволочи или никчемные козлы, для них, по-моему, и сама охота-то безразлична, они едут на нее: «для разнообразия», попить водки и пострелять по дичи — если есть, а нет ее — по чему-нибудь еще. Иногда эти компанейские товарищи (случайно, конечно) выбираются на охоту в одиночку, уныло простоят-проходят в угодьях какое-то время, ничего не добыв, вернутся домой хмурые и трезвые, так как знают, что пить водку в одиночку — последнее дело, и навсегда утвердятся в мысли, что лучшая, самая настоящая охота — это та, которую экранизировал режиссер Рогожкин. Для них, конечно, это так и есть.
Случилось, что крестный моего сына, Петр Константинович, оказался страстным охотником. По правде говоря, он и не мог им не быть, ибо не будь он «буйнопомешанным», я, скорее всего, и знать бы его не знал, потому что ветеринарная наука, которую исповедовал «по жизни» дядя Петя, от меня всегда была бесконечно далека, а место жительства его (казачья станица Платнировская) находилось от моего Кореновска в десяти километрах. Но встретились, нашли «общие точки» — охота сблизила. Петя водил дружбу с земляком платнировским Владимиром Николаевичем, не мелким бизнесменом местного масштаба о двух магазинах и производственной базе, который тоже в охоте души не чаял, а особо был помешан на заячьей, где, обладая поистине титанической энергией, мог топтать русачьи пашни и бурьяны без устали и оглядки на компаньонов. Собак постоянных у него не было, да они ему были и не нужны, потому что собаки за Володей просто не успевали — на охоте он не шел, а почти бежал по полю, по выражению Петра, склонного к красочным и колоритным оборотам — «аки сокил над серой утицей». Фамилия его была как раз Соколов, и Петя называл приятеля не иначе как Сокол, а в особенных случаях, с ударением — дон Соколевич. Тот нисколько не обижался, но в отместку, а может, за какие-то черты характера звал Петра Константиновича, как и почти все знавшие того земляки-платнировцы, Рабиновичем. Петя почему-то даже гордился видоизменением своей фамилии, которая отродясь была — Аверкович. Вообще со стороны казалось, что отношения двух приятелей-охотников состоят почти из одних подначек и «подставок», словесных щипков и оговоров в охотничьей неграмотности, но при близком знакомстве оказывалось, что Владимир Николаевич и Петр Константинович жить друг без друга не могут. Поэтому как-то в воскресенье, в самом конце охотничьего сезона, когда выпал вдруг на Кубани невиданный с 1953 года снег и я ввиду совершенной невозможности охоты в полях без лыж, которых у меня отродясь не было (да и не только у меня), зашел в родное охотобщество сдать лицензию, не удивился, услышав от встреченного там же Василия Пантелеевича Литовки, председателя Платнировского охотколлектива и двоюродного брата Петра Константиновича, фразу:
Снег, вино и заяц—    А Соколевич с Рабиновичем угадай где?.. На охоту поехали...
—    Так снегу ж в поле по самые... — сказал я неуверенно, зная, что заставить не выйти на охоту двух компаньонов не сможет даже разливающаяся по полям вулканическая лава.
—    Ага, — кивнул Василий с выражением сложным, — с таким обычно говорят о безнадежно больных людях, зная, что болезнь их никоим образом с физическим здоровьем не связана. — Ну так воны знаешь як? Йиздят на машине по дорогам, на багажник доски привязаны, на них взбираются и дывятся — у биноклю — дэ заяць лэжить. Колы побачуть — наперегонки к тому. Так Пэтя — ну, Рабинович же! — вроде як хромэнький, на крышу нэ лизэ, Соколевича заставляв. А тот тоже нэ дурак — побачит лежку, зараз нэ кажэ, тыхонькослазэ, кажэ: «Ничего нэмае», вроде в машину садится, а сам за руж-жо. Но Рабинович начеку — як сиганет в кювет! Сокол за ним, и — хто первей! У них же каждый сезон соревнование — хто больше убьет. Честь, честь охотницкая затронута, а ты — снег!
Вечером я организовал дома генеральную чистку ружья перед тем, как надолго убрать его в чехлы, — до весенней охоты всего-то полтора месяца, но поеду ли я на нее — еще вилами по воде... И тут раздался телефонный звонок, определитель высветил платнировский номер.
—    Подожди-ка разбирать мое ружье, — сказал я сыну. — Что-то, чувствую, твой крестный придумал.
—    Здравствуй, Петя! — сказал я, подняв трубку.
—    О! — удивленно донеслось из Платнировской. — А откуда ты узнал, что это я?
—    Господи, Петр Константинович! На дворе третье тысячелетие, а ты удивляешься простому АОНу!
—    А... Нуда... — пробормотал кум. — Удобная штука... Допустим, Сокол мне звонит, а я ему две штуки торчу — можно и трубку не поднимать. Ты что делаешь сейчас?
—    С тобой разговариваю.
—    Ну да, ха! А вообще?
—    Только что дал команду Косте перестать разбирать мое ружье, ибо, чую, неспроста ты звонишь... Только завтра понедельник, мне на работу.
—    Умная, ах какая умная мысль! — с жаром ответил Петя. — Это насчет ружья. А что касается работы — глупее не придумаешь! Ты же знаешь — если охота мешает работе...
—    ... надо бросать работу, знаю, — улыбнулся я. — Ну, это в качестве шутки неплохо. Это вот ты умудряешься работать в восемнадцати местах и ни в одном в какое-то определенное время быть не обязан, а я...
—    Вы меня переоцениваете, батенька, — довольным голосом сказал Петя, — всего лишь в четырнадцати! Но дело не в том. Сейчас я буду тебе делать предложение насчет завтрашней охоты, ты мне будешь задавать вопросы, а я заранее знаю на них ответы.
—    О как! — ничуть не удивился я.
—    Короче, мы с Соколом приглашаем вас с Костей на закрытие охоты на пушного зверя. Завтра последний день, ты помнишь?
—    Официально да, но я, честно говоря, настроился уже...
—    Завтра закрытие, — напористо продолжал Петро. — Мы решили отметить его как полагается, как когда-то... помнишь? Нам нужен всего один заяц — помнишь?
Это я помнил, да. Несколько лет назад мы довольно плотно охотились втроем, и в нашем маленьком коллективе завелась традиция: на закрытие сезона охота продолжается до первого добытого русака. Потом, после поздравлений удачливого охотника и дегустации на свежем воздухе продукта перегонки сахарной бражки (бутылкам с казенными наклейками платнировцы уже тогда доверяли мало), ехали ко мне домой, где во дворе шумно и весело проходил ритуал разделки зайца, конечно, под звон хрустальных стопок и шутливые советы о культуре пития, снятии заячьей шкурки, и десятках других охотничьих вопросов. Потом моя жена готовила зайца по рецепту, доставшемуся ей от матери, — вкуснее зайца, по общему мнению, приготовить просто невозможно: в соусе с добавлением виноградного домашнего вина. Из-за этого мы и ехали именно ко мне, но перед этим заворачивали к Пете, который готовил этого самого вина столько, что хватило бы на всех зайцев, добытых в районе за весь сезон всеми охотниками. И вино он делал отменное, красивое, некрепкое, в его рубиновой прозрачности поднимались кверху звездочки пузырьков. Как добирались до родной станицы Владимир Николаевич и Петр Константинович после тех вечеров — об этом история умалчивает.
Потом охотничьи пути наши как-то разошлись, традиция та осталась лишь в памяти. Охотились мы последние четыре года в разных местах, поддерживая отношения в основном по праздникам, таким, как Новый год да Сочельник. И вот этот звонок...
—    Но еще не только работа, Петя, — с сомнением сказал я. — Снег ведь какой... Лыжи у вас есть с Володей?
—    Да мы лыжи с какого конца одевать не знаем, ты что?! А насчет снега я тебе так скажу: где-то его действительно много, а вот за Сергиевской вполне можно ходить, мы вчера разведали.
—    Косте в школу завтра...
—    Ну, крестник мой пусть идет в школу, а ты, как освободишься от работы, подъезжай к Соколу. Мы тебя будем ждать. У меня бутыль эксклюзивного вина почти полная. С великим трудом сберег, для особо приближенных лиц...
—    А если снег валить будет? В снегопад какая охота...
—    Ты приезжай в любом случае, а там посмотрим. Охоту гарантируем.
По дороге, напоминавшей огромную снежную траншею, я подъехал к засыпанной белым пухом станице, когда перед стеклом замелькали крупные снежинки. Я обреченно покачал головой. Так и есть — опять снег. Я же знал, я же говорил... Ни черта из этой затеи не получится путевого. Помыкаюсь я на своей «Ниве» по снежным завалам, забью ее снаружи и внутри снегом, а потом оттаивай ее, снимай половики, суши... И главное — где тут зайца найдешь, эко навалило, сидят небось косые по норам — доберись до них. И время уже — половина одиннадцатого, пока с работой уладил, то да се... Надо к Петьке завернуть, может, он дома, а не у друга, все равно мимо еду. Подрулил к воротам усадьбы, посигналил и вышел. Снег повалил уже вовсю, я сунул руки в карманы камуфляжа и с недовольным видом стал прохаживаться перед оградой. Черт бы их всех побрал, охотничков долбаных, все-таки вытащили дурака из теплого места в стылое поле. Ну ладно бы лет двадцать назад — еще куда ни шло, понять можно — молодость, страсть... А сейчас? Мне сорок семь через месяц, Петьке пятьдесят три, а неугомонному Володе, он же Сокол, он же дон Соколевич, самозваному «лучшему охотнику юга России» (года три назад добыл за сезон с подхода сорок три зайца и присвоил себе это звание) — через год шестьдесят стукнет.
Ну что, никого дома нет или не слышат? Я открыл дверь — посигналил еще, но в это время услышал приглушенный снегопадом стук, обернулся и увидел Петра Константиновича. Он прихрамывающей походкой шел по заснеженному двору, с улыбкой во весь рот, в белом халате, с ружьем на плече, прижимая обеими руками к животу десятилитровую бутыль вина. Такая вольность при абсолютном матриархате в его семье означала лишь одно — дома Петя был один.
—    О, какое вино! — сказал он, садясь в машину.
—    Ты же сказал — сбор у Сокола, — покосился я на него. — Я случайно, на всякий случай к тебе заехал.
—    Вы очень э... прозорливы, батенька, — Петя и не думал раскаиваться. — Произошла нестыковка, Сокол меня не понял, не заехал за мной, за что будет наказан — зайца сегодня убью я, а не он, и это страшно ударит по его болезненному самолюбию, хе-ге.
—    Какой заяц, Петя?! — посмотрел я на него. — Ты что, не видишь, что делается? — ткнул пальцем в снежную завесу.
—    Что, что? — удивленно воскликнул он, словно я показал ему на единственную пролетевшую снежинку. — А, снег... Так он скоро перестанет, вот увидишь. — И неожиданно затянул свою любимую «Там тры вэрбы схылылыся, тай журяться воны!..» Абсолютное отсутствие слуха Петр Константинович при исполнении старинных казачьих песен компенсировал мощью голоса и огромным желанием петь, поэтому я сразу открыл окно, хотя в него и стали залетать снежинки, а также, чтобы уберечь барабанные перепонки, применил известный прием — стал негромко подпевать. Петя понял это как одобрение его вокальных потуг и заорал еще громче и протяжней, изо всех сил изображая голосом тоскливую удаль:
—    А в том гаю тэчэ рэчка-а-а, вода як скло блэстыть-блэстыть...
Долы-ыною широкою — бог зна-а куда бэжить... —
При этом он одной рукой прижимал к себе стоящую на коленях бутыль, а другой, сжатой в кулак, сам себе дирижировал, и я понял, что емкость, пожертвованная им на празднование закрытия сезона, стала не совсем полной очень недавно.
—    А вы с Соколом вчера не...? — дождался я перерыва в песнопении.
—    Ох, зело! — виновато улыбнулся Петр Константинович. — Такого зайца днем промазали — позор на всю оставшуюся жизнь. А вечером решили благословить его с миром и откушали в гараже у Сокола водочки... ну... зело.
Когда мы подъезжали к дому Владимира Николаевича, Петя пел «Черного ворона». Хозяин ждал нас, от нечего делать расчищая снег перед воротами. С бутылью и ружьями мы прошествовали в большой полуподвал под Соколовским домом, который имел водопровод, отопление и представлял собой склад всевозможных вещей и продовольственных товаров. Стряхнув снег и поставив в угол ружье как совершенно ненужную вещь, я спросил Владимира Николаевича — за каким чертом, по его мнению, Петька вытянул меня с работы.
—    Рабинович прав, — миролюбиво ответил тот. — Сейчас вот... начнем отмечать закрытие охоты, видишь, Петя как расстарался, потом, когда снег перестанет, поедем на охоту, убьем зайца, и Петя сказал — к тебе, по давней традиции... Чо, на работе разве лучше?
—    А менты нам не помешают традицию соблюсти? — с иронией спросил я. — Я-то за рулем. Или не пить? Сидеть тут с вами и — чо?
—    Пить надо, конечно, — потупя взор, улыбнулся Соколов. — А к тебе...
—    А мы задами, задами! — махнул рукой Петя. — Да и выветрится до вечера, на свежем воздухе...
—    Нет, если серьезно, то так, — перебил его Соколов. — Сейчас, вы забыли, у таксистов наших есть такая услуга: звонишь и заказываешь машину, но не с одним водителем, а с двумя. Второй садится в твою машину, довозит тебя куда надо, потом пересаживается в такси, которое ехало вместе с вами, и все заканчивается благополучно. Менты, говорят, очень недовольны, сколько шабашек у них прогорает, а поделать ничего не могут. И стоит эта услуга немного больше, чем просто такси.
—    По этому поводу... — начал Петро, разливая в бокалы вино урожая прошлого года. — А на охоту проще — тут переулком до поля — двести метров.
Мы сидели за столом, и в приоткрытую дверь было видно, что снег падает не переставая, он, правда, сильно измельчал, но в час дня еще шел.
—    А помнишь, как мы тогда? — спросил я Петю, который снова готовился запеть. — Когда так и не убили на закрытие зайца. Трех упустили и так и не взяли. Во случай, а?
—    Да-да! — заблестели глаза у Петра. — Конечно, помню! Сокол тогда двоих или троих промазал, да близко!
—    Ты лучше вспомни, — вскинулся Володя, — кто первого промазал и как!
... Да, в тот день все складывалось, казалось, как нельзя лучше, вот только добыча не шла. Выехали утром, погода на заказ — тихо, тепло, снежку на два пальца, и тот тает, типичная кубанская зима до обеда. Чтоб не месить грязь с полудня, было решено начать с «магазина». Так Петя называл станичный тутовник, расположенный на краю, фактически в зоне населенного пункта. Там всегда были один-два зайца, все их переходы Петро знал прекрасно, оставалось только грамотно расставить стрелков и загонщиков.
Командовал, конечно, Петя. Себя он назначил в стрелки, нас с Соколовым послал в загон, дав четкие указания по маршруту, а сам стал у бетонного столба линии электропередачи в кювете асфальтированной дороги, что проходила рядом с посадками тутовника. Мы обошли тутовник по краю, а потом полезли напрямик к тому месту, где была засада, как говорят у нас — застрел. Примерно в середине массива шелковичных деревьев Володя закричал: «Заяц, заяц, Петя! На тебя пошел!»
Через несколько секунд я с удовлетворением услышал со стороны дороги выстрел и тут же, с гораздо меньшим удовлетворением — второй... Два выстрела — это не очень хорошо, так как первый, очевидно, был промахом. На дороге было тихо, а Петя, взяв зайца, обязательно оповестил бы нас криком. Человек он эмоциональный... Обязательно крикнул бы радостное «Гоп-гоп!» Значит... Так и оказалось. Когда я выдрался из зарослей к дороге, Петро так и стоял возле столба, рассеянно поводя ружьем по сторонам. У него был такой растерянный вид, что мне почему-то захотелось, ради смеха, усилить трагикомизм ситуации.
Дождавшись, когда из тутовника выберется Соколов с ружьем наперевес, я подошел к Пете и без обиняков спросил:
—    Ушел?
—    Да я не ожидал, — забормотал Петро Константинович, — он, как пуля, через дорогу...
—    Слышишь, Володя? Он не ожидал! Конечно-конечно, еще бы — как можно было ожидать? Все так неожиданно... Ты же не на охоту вышел, а просто так — постоять тут у дороги, полюбоваться проводами на столбах. А мы неожиданно полезли в заросли, неожиданно подняли зайца, Володя от неожиданности крикнул: «Петя, на тебя заяц!» — и заяц, что уж совершенно неожиданно, выскочил именно возле тебя.
—    Я как придурок лезу по бурьянам... — вставил Сокол, — а Рабинович изоляторы считает!
—    Зайца я ждал, — оправдывался Петро, — я не ожидал, что он так быстро... Ну просто пулей через дорогу!
—    А!.. — развел я руками. — Тогда, конечно, кто ж тебя винит. Раз заяц так быстро бежал... Это другое дело. Обычно ж зайцы выходят медленно, не спеша, а выйдя на асфальт, еще и остановятся на пару секунд. Этот, понятно, был просто несознательной сволочью и бежал слишком быстро.
—    Рабиновича мать! — сказал Владимир Николаевич. — Сейчас бы уже обмывали. Вон как раз прудочек, сели бы на бережку... и до дома триста метров, ружья бы с тобой покидали — и к Игорю... Время вагон...
Не знал он, что через час ситуация переменится с точностью до наоборот, правда, с тем же результатом.
После осечки с первым, «быстрым» зайцем, посоветовавшись, решили ехать километров за десять в другое надежное место — на поливные поля под хутор Казачий. Зайцы там водились всегда, а главное — места залегания их на дневку и вообще поведение были относительно предсказуемы. Два поля, разделенные поливными арыками на ломти метров по двести шириной, спускались и утыкались в камышовую балку-сагу; любой поднятый на них заяц бежал до балки, но в нее никогда не заходил, а дул вдоль зарослей камыша влево до пересечения их с лесной полосой, в самый угол, и там исчезал, если его не перехватить. Только такие «предсказуемые» места и искали мы в тот день — уж очень нужен был нам заяц, который бы завершил охотничий сезон в виде традиционного блюда, и просто так бродить по полям казалось нам рискованной авантюрой, грозящей «порожняком». В другие дни, — пожалуйста, но только не в день закрытия охоты!
И вот мы с Соколовым уже идем вдоль курчавящихся волглым бурьянцом арыков к дальней балке, а Петро, объехав поле на машине, уже караулит угол поля, куда должен скатиться заяц, если он уйдет от нас и если он вообще есть на этом поле.
Я шел плавным челноком, то удаляясь, то приближаясь к арыку, зорко всматриваясь в покрывшееся черными пятнами протаявшей земли поле. На нем осенью убрали свеклу, и то тут, то там на земле виднелись куски сахарных корнеплодов. Иногда они весьма напоминали залегшего зайца, та же буровато-серая окраска, — и это отвлекало. Вдруг я увидел, что шедший правее метрах в двухстах Соколов резко повернул влево и движется мне наперерез. В чем дело? Увидел зайца? Не похоже — в походке его нет особой настороженности. Тогда какого черта режет мне путь — ведь это противоречит элементарной этике ходовой охоты... Правда, сегодня добытый заяц будет «общим», но все равно как-то не совсем красиво... Нервничает Володя, не доверяет? Когда он пересек мой путь, я свистнул и сделал вопросительный жест — в чем дело, мол? Он как-то странно развел руками. Я пожал плечами и молча повернул вправо, на его место, а он как ни в чем дело зашагал моим путем. Потом нагнулся, поднял кусок сахарной свеклы, повесил ружье на плечо, достал нож, стал чистить свеклу и завтракать на ходу. Подмороженная свекла довольно сладкая, но все же на любителя... Что произошло дальше, любой дурак догадается. Рядом с Соколом вскочил заяц. Я видел, как полетели вверх и в сторону свекла и нож, как охотник вскинул ружье, которое, конечно, оказалось на предохранителе. Как полуавтомат заело после первого выстрела — и как наш второй заяц ушел целым и невредимым, потому что отчего-то побежал в противоположный от затаившегося Пети угол поля.
Дон Соколевич долго качал головой, а мы с Петей безмолвно — он издали, а я с более близкого расстояния — грозили ему кулаками. Что произошло потом, догадается любой дурак.
Соколов Владимир Николаевич, одна тысяча девятьсот сорок третьего года рождения, много лет проработавший главным инженером племптицефабрики, а последние годы являющийся хозяином частного предприятия, перезарядил ружье выпавшим на землю при стрельбе патроном, поднял с земли кусок сахарной свеклы, повесил ружье на плечо, достал нож и, идя по полю (он охотился на зайцев), продолжил завтрак. Конечно, неподалеку от него вскочил заяц. Опять полет свеклы, ножа, срывание с плеча ружья, которое на этот раз было снято с предохранителя, но все равно заело на втором выстреле. Владимир Николаевич применял для стрельбы исключительно ранее стрелянные гильзы и во всех отказах винил только ружье. В этом его разубедить не мог никто.
Заяц пошел на Петин угол, и скоро я услышал торопливый дуплет. И — тишину. Если бы в этот день кто-нибудь из моих напарников убил зайца, об этом написали бы в местной газете.
Когда мы сошлись, я сказал:
—    Други мои, ответствуйте же — чо вам еще надо, чтобы застрелить зайца? Вы становитесь в застрел, а я прусь по бурьянам...
—    У меня нога болит, еще в детстве поломал, — сказал Петя.
—    Вы режете мне путь и мажете зайцев, которых должен был убить я...
—    Ружье заело, собака, а первый раз осечка... и тоже заело, — сказал Сокол.
—    Вы просто мажете по зайцам, которые бегут мимо вас...
—    Акела промахнулся, — виновато улыбнулся Петя и добавил:  — Оба раза...
—    Вы завтракаете во время охоты прошлогодней свеклой, как будто...
—    Она знаете какая сладкая? — сообщил новость Володя.
Так и не вышло в тот день, несколько лет назад, с зайцем ничего. А без него не было традиционного блюда, ритуал не был соблюден, да и само торжественное закрытие сезона даже не запомнилось, наверное, и не было его. Бывает ведь, — готовишься-готовишься к чему-то значительному, дорогому и важному, ждешь его ждешь, а придет оно, и понимаешь: не то, не получается, что-то не складывается, и настроения нет — не пьется, не поется...
Я очередной раз посмотрел в дверной проем и увидел, что снежная сетка не висит в нем, кроме того, на улице явно посветлело. Поднялся и вышел во двор. Небо по-прежнему было затянуто мутью, но теперь она была не серой, а светло-серой. Редкие снежинки одиноко пролетали в воздухе и падали на землю, покрытую толстым слоем снега с новенькой опушью.
—    Снег перестал, — сказал я, вернувшись за стол. Мы сидели, не раздеваясь, в полной охотничьей амуниции, Петя даже в своем белом халате, хоть прямо из-за стола — и в бой. — Чо будем делать? Полвторого уже...
—    Как — что? — вытаращил глаза Петро. — Поехали на охоту!
На полевой дороге за станицей Сергиевской мы оказались ровно в два часа дня. К моему удивлению, снег здесь лежал гораздо в меньшем количестве. Это было видно даже из машины — снежные бордюры по краям дороги (следы работы дорожной техники) совсем невелики. Через правый валик снега я и переехал, когда платнировцы скомандовали сворачивать.
Потом мы ехали прямо по снежной целине вдоль камышовой саги, включив и блокировку, и пониженную скорость, я ожидал нырка в какую-нибудь яму, потому что освещение мутного зимнего дня было рассеянным, перепады поверхности размыты — я толком ничего не видел впереди. «Нива» ярко-красного цвета словно плыла в белых волнах вдоль желтой ленты камышей, наверное, со стороны это выглядело красиво, но я опасался, как бы наш кораблик не «затерло льдами», зная любовь аграриев к созданию на полевых дорогах препятствий в виде ям и траншей. Компаньоны моих опасений не разделяли, во-первых, потому, что, как они уверяли сами, все поля и дороги у них были на учете, во-вторых, потому, что содержимое бутыли уменьшилось наполовину, в-третьих, машина была не их.
Наконец мы стали. Снежное поле катилось вдаль, поднимаясь бугром, — левее его середины тянулась грива не скошенного осенью бурьяна. С нее и начали. Я выпустил из багажника Роя, и дратхаар, явно засидевшийся в тесноте, понесся по снежной целине кругами вокруг машины, словно знал, что не успеет потратить на сегодняшнюю охоту всю свою дикую энергию. Мы с Володей полезли по полосе бурьяна, а Петя, прихрамывая (засидел больную ногу), шел по чистому, краем ее. Собака, ныряя в снежных кущах, словно дельфин в пене волн, обрабатывала бурьяны с немецкой добросовестностью. Крепкие места были стихией Роя, на чистых полях он уходил далеко, забывая про челнок, портя охоту. Держать его на корде в таких случаях было все равно что проделывать то же самое со Змеем Горынычем. Но я прощал ему многое из-за его великолепной работы в густых зарослях.
Мы прочесывали полосу заснеженных трав, высота которых доходила до пояса, и, понимая, что такая работа собаки не может остаться безрезультатной, я каждую секунду ждал появления дичи. И вот. Конечно же! Справа между мной и Володей что-то мелькнуло, словно серый призрак, в засыпанных снегом бурьянах. Соколов вскинул ружье, я заорал: «Смотри собаку!», но тут же увидел дратхаара — он маленькой лохматой лошадью мощным скоком пронизывал снежные завалы, устремившись к краю косматой полосы. Я проследил взглядом по направлению его хода — там, на границе с чистым полем, параллельно нам должен был идти Петя. Но его там не было. Не успев изумиться этому обстоятельству, я повел головой назад и увидел своего дорогого кума отставшим от нашей ровняжки на полсотни шагов. Он ничего не видел и не понял и, посмотрев в мою сторону, помахал рукой — все нормально, мол, все под контролем!
Он не успел опустить руку, как его раскрасневшееся на морозе лицо исказилось: очевидно, он узрел выскочившего из бурьяна впереди себя русака! Аки молонья, вскинулся Петр Константинович, и тут я увидел вылетевшего на чистое белоснежное поле зайца. Он действительно почти летел, по его следу курилась легкая снежная пыль, словно инверсионный след за самолетом. Было от чего набрать такую скорость — ведь в бурьянах за ним неслось бородатое чудище с желтыми глазами и обледенелой мордой!
Заяц уходил от Пети в полугон, и все же далековато для верного выстрела. Выстрелы прозвучали сухо и как-то безобидно. Я видел, как дробь реденькой дорожкой стеганула поле, выбив снежную пыль, но русак не обратил на это ни малейшего внимания. Рой прогнал по следу недолго, с голосом, и вернулся в бурьян.
Когда сошлись в конце поля, Соколов сказал насмешливо:
—    Промазал, Петя? На чистом месте! Мы тебя как человека пускаем по чистому, а ты...
—    Далеко было, Володя, ты же видел — поотстал я!
—    А чо ж ты отстал, а? Чего отстал?
—    Ну ладно, бывает, — чтоб остудить страсти, махнул я рукой. — Оно ж в таком месте бывает по-разному: он от нас и впереди мог выскочить, и сзади, и точно вбок — поди угадай... Но вообще-то Пете надо было идти вровень с нами или чуть впереди.
—    Это теперь ясно, — несогласно покрутил головой Петр Константинович. — А он что, не мог сзади вас выскочить? Пропустил бы в бурьяне — и ушел назад. Сколько раз так бывало! Вот я и хотел...
—    Точно, точно, Петя прав, Володя.
—    Ну, пускай, только в следующий раз пустим его по бурьянам.
Лишь только вышли на следующее поле — осмотреться, на другом конце его замаячила на белом лиса. Скоро она спустилась вправо и исчезла в лесополосе. Петя побежал — перехватывать, наверное, хотя зачем нам лиса?.. Под слоем выпавшего сегодня снега мне вдруг попались заячьи следы — видно их было не очень хорошо, некоторые отпечатки совсем засыпало, но я и этому обрадовался несказанно. Следы! Есть следы! А ведь я уверовал, что их сегодня вообще быть не может — после такого снегопада! Оказывается, ошибался. Наверное, предыдущий слой снега был достаточно мягок, не успел слежаться, и заячьи лапы пробивали в нем глубокие ямки, так что трехчасовой снегопад не смог полностью сровнять их с поверхностью. Это уже кое-что... А то брести по полю, на котором нет ни единого следочка, как-то скучно. Потом попались еще следы, и еще. Все-таки, хотя рассмотреть и понять их было трудно, мне показалось, что это что-то вроде жировочных набродов — малики то уходили в сторону торчащей над снегом травы, то возвращались на чистину и вновь направлялись к недалекой лесополосе. А что же за ней? Пока я крутился на заячьих набродах вместе с Роем, Соколов тоже исчез в посадке, куда убежал забывший про хромоту ветеринарный доктор. Вышел на следующее поле и я, и тут же со стороны Володи, от которого из-за бугра виднелась лишь голова, долетел одиночный выстрел. Ну, может, наш вожделенный заяц, призванный возродить забытую за годы традицию, уже ногами брыкает в снегу? Вот бы славно, потому что двухчасовая ходьба по глубокому снегу начинает давать себя знать. Только Рою хоть бы что — все так же носится широким челноком, мощный, неутомимый, очередной раз поражая своей энергией.
Поле — довольно глубокая пашня. Очень перспективное место, учитывая обилие следов на соседнем поле. Здесь их не видно, но это пока ни о чем не говорит — первый же попавшийся след может привести к лежке. Соколов приблизился, и я крикнул: «Куда стрелял?» — «По зайцу. Заело, зараза!»
Я махнул рукой. Почему нам так не везет? На них идет зверь, но «в руки не дается», я настроен на добычу как никогда, просто какая-то твердая уверенность в том, что непременно любой вскочивший в пределах выстрела заяц будет мой — и не могу поднять, не могу выстрелить! Наваждение просто. И тут я увидел русачий след. Он шел с соседнего поля, где недавно крутились на заячьих набродах мы с Роем. Володя, бредущий справа, наверное, его не заметил. След выглядел очень старым, так как был сильно запорошен снегом, но ведь это означало, что он самый настоящий свежий — более старые следы просто замело, их не было сегодня совсем, старых следов... Волнение холодком пробежало по моей спине, взмокшей от нелегкой ходьбы, и я надавил пальцем на кнопку предохранителя, которая не продвинулась вперед ни на микрон, так как давно стояла в положении «огонь». Я очень отчетливо почувствовал, что сейчас неподалеку от меня вскочит заяц. Предчувствие было так сильно, что я даже остановился и нервным быстрым движением руки поправил до этого совсем не мешавшую мне выбившуюся из-под вязаной шапки прядь волос.
Заячий след уходил по заснеженным вывертам пашни вперед, и я сделал несколько расчетливых шагов в том направлении, а потом опять остановился. Ноги не шли, и я знал, почему. Потому что там, впереди, всего, может, в двух-трех десятках шагов ранним утром седой русачина, сделав одну-две двойки и пару раз сметнувшись, дал круг и сейчас лежит в глубокой лежке — может, слева, может, справа, а может быть, и у меня за спиной. Но то, что он где-то рядом, я чувствовал очень ясно. Я слишком много тропил русаков на этих пашнях, чтобы не чувствовать его близость. Заяц, скорее всего, меня давно видит и почему до сих пор не выскочил, — кто его знает...
Я стоял столбом посреди заснеженной пашни, настороженно оглядывая белые выверты, поводя ружьем и не решаясь сделать дальше ни шагу. Ведь эти шаги могут приблизить меня к зайцу, а могут и отдалить... И тут я увидел Роя. Он, видимо, обладал широкой натурой и, желая обслужить всех охотников в пределах видимости, только что смотался к Владимиру Николаевичу (то-то я краем уха слышал в отдалении крик: «Забери собаку!») и теперь, наткнувшись на еле уловимый, даже по собачьим понятиям, запах вожделенных заячьих лапок, приглушенный снегом, но все же живой, шел по нему мощным нарыском, полный желтоглазого восторга, с полощущимися над снегом ушами. Лучшего загонщика и придумать было невозможно. Я, весь подобравшись, смотрел на собаку. Она, чуть притормозив, зарыскав вдруг по снежной бугристой перенове, завиляв своим охотничьим огрызком хвоста, потянула вытянувшуюся чутьистую морду вдоль снега, дрожа, словно боясь наткнуться на тугую струну растяжки. И в этот ослепительный миг, ради которого и живут охотники, прямо из-под ее носа взметнулся черный на фоне снега заяц! Рой прыгнул, пытаясь схватить русака, тот вильнул и сразу закрылся телом собаки. Инерция и мощь, легкость и скорость — все переплелось в одну секунду, русак рванул, выпрямляя бег, от меня строго в угон, и на хвосте у него, закрывая, висел ополоумевший от страсти дратхаар. Я положил мушку на спину собаки, весь сжавшись, пальцем почти выбрал холостой потяг спуска. Какой миг! Стрелять нельзя — убьешь собаку, и не стрелять нельзя — объясни потом, почему...
Я выстрелил, взяв правее на метр, ахнул в землю, в снег рядом с несущимся Роем, не зная зачем, от отчаяния, от безнадежности и невезухи этой чертовой. И вдруг русак прыгнул вправо — тут только я увидел, что он успел опередить тяжелого дратхаара метра на четыре, — и стал ко мне боком, и стелется над снежным простором, словно играя с нами! Будто во сне, я перекинул мушку, или что там было на конце стволов правее заячьего силуэта, и заторможенно, как в замедленной киносъемке, скосив глаза на любимую собаку, потянул спуск.
Хлесткий, безжалостный звук выстрела. Ничего не вижу, кроме того, что заяц просто сломался, подвернув переднюю часть тела, и зарылся в снег. Тут же налетел Рой, словно ураган, словно заячья смерть... Но это же не так: это я — заячья смерть! Это я — сумел, смог...
Рой треплет зайца, зарывшись головой в снег, а я вижу Петра, показавшегося из балки и разводящего руками, вижу дона Соколевича, приближающегося к месту долгожданной развязки — и сажусь в снег, начинающий уже покрываться тончайшей ледяной корочкой. Откидываюсь на спину и во все горло запеваю:
Седла-а-ю я коня гнедого...
Вдруг че-е-рный ворон прокрича-ал!
И слышу, как со стороны Петра, со стороны покрывшейся предвечерней дымкой балки доносится громкое, лихое и бодрое:
Про-о-шли часы мои, минуты...
Когда-а с девчонкой я гу-у-лял!
Хорошо, хорошо, чертовски хорошо все-таки быть охотником!


Другие новости по теме:
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: