Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Северное сияние

Тот год был необычный: в Москве бушевала очередная заваруха или приключился дефолт — точно не помню, но из-за дурацких и судьбоносных для страны подвижек мы чуть было не остались без охоты, а это уже по-настоящему серьезное и скорбное событие в скоротечной человеческой жизни.

Угодья наши по случайной географической прихоти рассек рубеж двух древних северных губерний, но дичь ничего об этом не знала. Следом за ней и мы много раз на дню проникали из архангельских земель в вологодские и обратно. Из прошлой охоты в памяти застряла только эта беготня и еще переполох, случившийся в последнюю ночь. А началось все с вальдшнепов, с кого же еще? Недаром к этим загадочным куликам даже иноземное название-прозвище приклеилось — странное и непонятное.

Кому-то по вкусу крабовые палочки, сушеный «Доширак», барбекю и другие деликатесы, а мы предпочитали обычных вальдшнепов-куликов, — называйте их как угодно. Пролетные кулики не гурьбой, не шибко толпясь, но все же шли на юг по тайным путям-дорогам, веками проторенным по небу, да ведь и охотники не лыком шиты. С дружным весенним паломничеством это тихое кочевье нечего и сравнивать, — в сентябре вместе с природой утихают, глохнут чувства, и вселенская грусть почти без остатка заполняет охотничье сердце. Конечно, осенью в лесу шума от вальдшнепов никакого, но само их присутствие хотя бы на толику насыщает лес жизнью. А за два дня до окончания охоты вальдшнепы вовсе исчезли, откочевали, — осень. Зато первые заморозки раззадорили косачей, в ясное холодное утро у них в головах что-то переклинило, — голосят во все горло, но осенний косач чуток и недоверчив, на шермачка его не возьмешь, а до весны еще дожить надо. И в последний вечер ничего не оставалось, как снова сторожить пролетных вальдшнепов. Охотничьи псы, сонно зевавшие под хозяйскими нарами, вмиг воспряли и закружились в вихре собачьей половецкой пляски.

Могучий дикий ветер гнал волны холодных туч во весь горизонт, словно кто-то всесильный и невидимый сидел в северной стороне и забавлялся: наберет побольше воздуха, надует щеки и — ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш... Какие уж тут вальдшнепы.

Очередная туча-волна неотвратимо росла и пучилась, чудовищным перезрелым плодом растекаясь по небу над головой. Черно-сизая, хоть и не гадина ползучая, она все ползла и ползла, пока не залезла в душу и не обволокла ее мрачной тоской, но в избу к печке так и не прогнала. Дыхание Земли завораживало и будило любопытство: что-то будет дальше, в такой вечер непременно должно что-то произойти. В северной дали снова высветилась полоса чистого неба, а туча нехотя двинулась в противную сторону к югу, к Москве. Привычнее надо бы сказать, что в противоположную сторону, но русский язык допускает и такую форму, как «в противную», может быть, так даже точнее.

И все-таки ветер или тот, кто надувал щеки где-то на севере, выдохся, и на небе реденько проклюнулись звезды. Только тогда в двух шагах я увидел на ольшинке маленькое гнездо. Пять вечеров кряду стоял, словно караульный, на этом месте, а гнезда не замечал. Когда-то оно было укрыто в развилке на уровне пояса, а теперь, пустое, покинутое, сиротливо скособочилось и давно упало бы, но зацепилось за сучок. Осень. Неужели жалкое старое гнездо только и останется в памяти как образ любимого северного края? И как быть с предчувствиями, с ожиданием чуда? А никак, откуда ему, чуду, взяться в здешних лесах и болотах, — на ровном-то месте.

С тем и зачехлили ружья, постояли у прощального костра — завтра домой. А ночью кто-то вышел на двор и забил тревогу. Спросонья, в одном исподнем выскочили из избы. То, что творилось на небе, никто из нас прежде не видел. Это были не зарницы. Зарницы — отблески отдаленной грозы, такой далекой, что не слышно громовых раскатов. Зарницами нас было не удивить, а сейчас картина небесного свода ошеломляла.

Где-то в недоступной глазу дали, не на краю, но из самой маковки земного шара к зениту стремились, расщепляясь веером, умопомрачительные столбы голубого огня и таяли в лунном свете, накрывая часть небосвода серебристо-белым покрывалом из мельчайшей, переливчато-сверкающей пыли. Лучи, исходящие от земли, беспокойно струились, то и дело сжимались в пучок и рассыпались, медленно вспыхивали и внезапно исчезали. И откуда-то из-за дуги живого веера наплывали, пульсируя и мерцая, сияющие волны, огромные и неопределенные, как предчувствия. Картины, порожденные вздохами земной атмосферы и незримых магнитных полей, не повторялись и были похожи на волшебную безмолвную игру, захватывающую человека так же, как и вечная симфония бесконечного пространства. И что-то совсем уж глубинное, молекулярное внутри каждого из нас заволновалось и стало вибрировать в такт неостановимой игре света и тьмы.

Впечатлительного Ломоносова когда-то чрезвычайно занимала суть этого неописуемого явления. Он знал его заморские названия (Aurore boreale, Northern light, Streamers) и родное речение «сполохи», но все равно восклицал иначе: «Се хладный пламень нас накрыл!» А почему бы не объяснить бурное развитие его пытливого ума потрясением в детстве, когда он впервые увидел «свет неземной»? Панорама фантастического пиршества природы Беломорья не отпускала Ломоносова всю жизнь, и он уже в зрелом возрасте воспроизвел ее поэтическими штрихами:

Что зыблет ясный ночью луч,

Что тонкий пламень в твердь разит?..

Как может быть, чтоб мерзлый пар

Среди зимы рождал пожар?

Да что Ломоносов! Уж на что полярник Фритьоф Нансен был трезвым человеком, не поэтом, а с нордическим, даже железным нравом, так и тот едва не заговорил стихами при виде полярного сияния: «Я никогда раньше не мог себе представить, что Земля когда-нибудь остынет и сделается необитаемой и пустой. К чему тогда вся эта прелесть, если нет создания для наслаждения ею? Теперь я начинаю понимать это. Здесь, на Севере, будущее Земли, здесь красота и смерть. Но почему? Зачем создана вся эта необъятная и сказочная сфера? О, читайте ответ в сиянии северного пространства!»

Так говорили помор Ломоносов и викинг Нансен. Но если подобрать одно-единственное слово для этого буйства стихии, то более всего подойдет «Гимн», — настолько гармония грандиозного безмолвного зрелища созвучна утробной, но вздымающейся к небу органной музыке, баховским фугам, рожденным из восторга и страха перед вечностью и смертью. И совсем неспроста Всевышний подарил редкостную отраду — полярное сияние — именно скудной и невзрачной северной стороне...

В природе стало совсем тихо и торжественно, казалось, что никто не способен потревожить величественную картину, как вдруг на бесконечном голубом зареве из ниоткуда возник крохотный силуэт запоздалого вальдшнепа-полуночника. Летел он неторопливо и странно, по замысловатои кривой линии, спотыкаясь и падая в невидимые воздушные ямы, уворачиваясь от несуществующих препятствий. Его полет был похож то ли на выкрутасы припозднившегося гуляки, то ли на веселую игру, когда птица вздумала искупаться в мерцающем свете и мягких магнитных волнах.

К нашему удивлению, заблудившийся вальдшнеп, на время потеряв способность ориентироваться, заложил большую дугу и скоро появился снова, но полет его уже выправился и стал стремительным. Казалось, что этот последний вальдшнеп был не похож на своих сородичей, что он задержался, чтобы увидеть северное сияние, а дождавшись, улетел. Улетел с наших глаз, из леса, улетел с Вологодчины, а может быть, и из России. Но думать об этом не хотелось — знания умножают печаль.

М. БОРОВОЙ


Другие новости по теме:
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: