Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Первые гуси

Возможно, это покажется странным или, более того, невероятным, но я совершенно не помню своего первого добытого на охоте гуся. Наверное, для человека, в чьей жизни охота занимает более значительное место, это непростительно. Ведь обычно подобные события остаются в памяти навсегда. Недавно, перебирая свой фотоархив — а это два альбома сюжетов из охотничье-рыболовной жизни почти за тридцать пять лет! — и дневниковые записи, я уяснил, что не помню из всего «первого» только перепела и гуся. И если добытый впервые в жизни «самый мелкий представитель отряда куриных» из-за незначительных размеров и веса легко мог забыться (хотя при чем здесь размеры...), то такая добыча, как гусь, должна бы, казалось, помниться... Впрочем, я, конечно, помню каждого из добытых серых, белолобых и пискулек, вот только который из них первый — запамятовал. Я хорошо помню первого сбитого выстрелом, но не взятого гуся, который по этой причине не может считаться открывшим счет добытой дичи. Это было в легендарных Гривенских плавнях, где еще в Гражданскую воевал против красных отрядов известный атаман Рябоконь, на Ханском лимане. Я сидел в лодке у бровки камыша, а табунок серых налетел из-за нее высоко, но небыстро. После выстрела одна птица, раскинув крылья, плавно закружилась, а потом комом рухнула в заросли, в каких-нибудь двадцати шагах. Я слышал увесистый звук падения, но все мои попытки пробиться к этому месту не увенчались успехом: шестиметровая стена «дударя», укрепленная сплошными заломами упавших стеблей, не пустила меня к моему первому гусю. Я только помню, как он падал. Потом были другие гуси, и довольно много — в те годы охоты на Ханском грозили «объеданием», при стрельбе налетавших на выстрел за одну зорю гусей не хватало нескольких патронташей. Может быть, поэтому я и не помню точно, какой породы был мой первый добытый гусь.
Но дальше речь пойдет не обо мне, а рассказать я хочу о гусях, добытых не мной, хотя из всего, что будет написано, нетрудно понять, почему я делаю это с удовольствием и, кроме того, считаю эту добычу и своей тоже. Ведь если после выстрела твоего сына на сиреневый с бордовыми пятнами плавневый луг падает тяжелый позднеосенний белолобик, ты можешь радоваться даже в тысячу раз больше, чем своему первому гусю, упавшему в холодную воду лимана много лет назад. Та, давняя радость, захлестнувшая на время даже разум, была радостью дикаря, охотника, добытчика, сумевшего перехитрить дичь и, сразив метким выстрелом, сделать своей добычей, а эта, нынешняя, — совсем другая, мудрая радость наставника, радость где-то, в самой глубине души чуть-чуть грустная, но все равно невыразимо приятная и желанная.
Последние три года я подгадываю свой отпуск к осенним школьным каникулам. Таким образом, мы с сыном имеем возможность уехать на охоту в плавни на целую неделю и даже немного больше. С пятницы до следующего воскресенья.
Среди наших знакомых-охотников (а про неохотников и говорить нечего) никто не может понять, как можно прожить среди камышей, заросших дикой травой плавневых лугов, и воды целую неделю. Но для нас совсем не обязательно, чтобы они это понимали. Нам и так хорошо...
Мы ждали гусей, а их не было. Не то чтобы не было совсем — близко от нас они появляться не хотели, летали себе разновеликими стаями по сторонам, кричали нам что-то обидное, но на просьбы и даже мольбы подлететь поближе никак не реагировали.
Мне, правда, удалось заполучить два трофея. Это случилось в самый последний день охоты, когда пришло время собираться восвояси. Посчитав, что за неделю я достаточно потрудился, лазая по пояс и грудь в воде и резучем камыше за добычей молодого стрелка, в другое время наравне с ним махая спиннингом в поисках окуней и щук, в последнее утро я устранился от дел. Попросил Костю заняться сворачиванием табора и переноской вещей и добычи к лодке, а сам, рассовав по карманам горсть патронов с крупной дробью, пошел побродить по плавням, устроив себе что-то вроде прощания с ними до следующего сезона. Я всегда так делаю, хотя это и выглядит несколько сентиментально.
Я прошел луг длиной примерно в полтора километра и едва успел к противоположной тростниковой стенке, как из-за нее на меня в упор налетела тройка серых. Большие, тяжелые птицы летели невысоко и небыстро, полуавтомат был заряжен тоже тремя патронами, но янковского «раз, два, три!» не получилось. Я каким-то образом промазал и раз, и два и лишь третьим выстрелом обрушил в камыши нижнего гуся. Это был огромный серый гусь, и он не падал, а именно рушился вниз. Подняв его за толстую пушистую шею, я простил себе два позорных промаха. Пожалел только, что рядом не было сына. Вдвоем мы, наверное, угомонили бы всех троих гусаков, как Валерий Янковский, который, как известно, никогда не промахивался.
Пробираясь бровкой камыша, я выбрался на невысокий вал старого заилившегося канала, но тут же соскочил вниз, потому что невесть откуда взявшаяся большая стая белолобых заорала пискляво и звонко, мельтеша крыльями уже на подлете. Они летели по ветру, очень быстро, но на верный выстрел, и попытки отвернуть не сделали. Нет, все же почему я не Янковский?.. Опять сдуплетил мимо — куда, спрашивается? — и, чертыхнувшись, бабахнул вслед клубящейся, словно рой летучих мышей-переростков, гусиной стае. Одна птица, как убитая палкой, закувыркалась в воздухе, безвольно болтая шеей. «Хорошее, хорошее ружье...» — погладил я длинноствольную «эмцешку».
Возвратясь, я многозначительно бросил к ногам молчаливого Кости гусей. Вот так вот, мол. Пошел и сделал дело. Тоже ведь надо уметь.
Я не знал, что в следующую осень все повторится почти с точностью до наоборот. Хотя, если бы знал — только порадовался. В прошлый сезон эти два гуся так и остались единственными. Костя молчал, но я знал, что его самолюбивая натура жаждет гусиной крови, жажду эту никаким количеством уток не утолить. «Будет тебе гусь, будет! — успокаивал я сына. — Следующая осень, глядишь, выдастся дождливой, как положено, на лугах лужи появятся, гусачок и пойдет на них. А тут мы с профилями... Ох и прославимся!»
Костя в профиля верил не очень, потому что в каждую поездку мы брали их с собой, и каждый раз они так и оставались сложенными пачкой в мешке, высовывая из него носатые свои головы. Охотиться с ними было негде, у гусиных стай не было никакого желания присаживаться на сухие, с потрескавшейся землей гряды. Они снимались с моря и больших лиманов и летели на неведомые нам кормовые поля высоко и недоступно, так что рассчитывать на добычу можно было лишь случайно.
И вот, перешагнув через долгую зиму, весну и лето со всеми издержками глобального потепления, пришел новый сезон. Осень, как по заказу, выдалась с обильными дождями, но очень теплой. Дождавшись ноября, мы вновь приехали в знакомые места с недельным запасом продуктов. И с невообразимой кучей вещей, перевозка которых сначала на машине, а потом на лодке, переноска и складирование на месте табора заняли весь световой день, пятницу, так что ужинали мы уже «при свечах», точнее, при свече, накрытой срезанной с двух сторон прозрачной пластиковой бутылкой. Она достаточно ярко освещала внутренности помещения, которое можно было бы назвать убогим, если бы оно не казалось нам дворцом из сказки, оплотом и форпостом охотничьего счастья. Это была хижина из тростника, углы, косяки и шесть балок перекрытия — из досок, дверь на петлях из толстой транспортерной ленты. Снаружи имелась даже лестница — по ней строители хижины, скотоводы, забирались на крышу — высматривать пасущихся в плавнях коров и лошадей. Последние годы сооружение явно необитаемо.
Костя, поев, забрался в спальный мешок, расстеленный на ворохе нарезанного тростника, и мгновенно уснул. Я знал, что сделать это так же быстро мне не удастся, поэтому достал из рюкзака фляжку с семидесятиградусным снотворным, разбавил небольшое его количество апельсиновой водой в солдатской кружке и проглотил, скривившись так, будто мне было очень плохо. На самом деле мне было очень хорошо, как бывает охотнику перед большой охотой. На камышовых стенах в такт огоньку свечи вздрагивала моя тень, снаружи были только темень плавневой ночи, шорох тростника и далекий шакалий вой.
Глядя на провисшую крышу над нашими головами, я подумал, что хижина служит нам последний год. Жаль, потому что за три сезона мы привыкли к ней, в разговоре называли «хатой», и я не раз мысленно и вслух благодарил ее строителей, подаривших нам приют от ветра и дождя. Впрочем, большого труда починить крышу, наверное, не составит. «Вот убьет парень гуся — займусь ремонтом», — решил я. Мне, правда, не приходилось ремонтировать крыши из тростниковых матов, но попробовать стоило.
Зато я неплохо умел кое-что другое. Например, добыть сторожкого осеннего гуся, и даже не одного, и не просто сбить случайно налетевшую птицу, а устроить из охоты праздник, некий мудрый и неспешный ритуал, вроде японской чайной церемонии, когда важно не столько чаю напиться, сколько правила соблюсти. Против пары моих серых, взятых поздней осенью на пролете, ворох весенних бедняг-белолобиков, с которыми так любят фотографироваться российские охотники, по-моему, ничто. Гусей надо добывать осенью. Для этого я и притащил с собой два десятка гусиных профилей, искусно раскрашенных, и собственноручно изготовленный манок, настолько точно имитирующий зычный голос серого гуся, что наш дратхаар Рой, лохматая рожа с до жути человеческими глазами, заслышав его, приходит в страшное возбуждение и начинает выть на небо потусторонним голосом. Я возил эти новые, любовно сделанные профиля в плавни уже третий год, но ни разу не выставлял — условия не позволяли, — так что сын стал относиться к упакованной в полиэтилен картонной стае иронично.
—    А этих... берем? — тыкал он во время сборов на охоту пальцем на торчащий из мешка веер гусиных голов. — Может, оставим? Че толку-то с них...
—    Ты что?! — гневно отвечал я. — Ты не знаешь еще, что такое охота с профилями, понял? Не знаешь! Ая — знаю! И тебе покажу — дай срок...
Наутро планы были — ехать за утками. Ну, понятно — вариант беспроигрышный, и начинать охоту хотелось с удачи. Проснувшись, неспешно позавтракали, с долгим чаем. Спешить не надо вовсе — пусть на лиманах выехавшие с ранья охотники поразгонят утку по тихим «куткам», слетится она туда, успокоится, тогда и наш черед придет.
Оказалось, действительно, спешить нужды не было. Охотников, как и уток, на нашем лиманчике не было тоже. Проплавав впустую, к обеду вернулись с единственной крякухой, которую я застрелил в самом начале, выплывая на плесо, опередив замешкавшегося Костю. А больше стрелять не пришлось. От прошлогоднего утиного изобилия не осталось следа. Почему — понять невозможно. Воды-то в плавнях полно,*все луга и большая часть гряд залиты ею, образовались десятки километров кормных мелководий, и на них, с крыши «хаты» в бинокль хорошо видно, сидят и перелетают с места на место тысячи уток. Вот и все, закрылся наш лиманчик, нечего уткам на нем делать... И идти сегодня на те далекие мелководья и что-то предпринимать — строить шалаш или копать засидку на сухом, — наверное, поздновато...
—    Ну что, за спиннинги, и по каналам? — спросил я Костю. — Окуни, щучки...
—    Ага, — ответил он. — Давай. А я пока пойду гуся убью.
—    Хорошо. И куда пойдешь? Какие гуси, где? Вот завтра...
—    Я в бинокль видел — две стаи прошли, — машет рукой сын. — И сейчас орут — слышишь?
Где-то вдали гундосил серый.
—    Одиночка, — заметил я. — И те — высоко ведь идут... Пуганые, осторожные. А нового прилета, видно, нет еще... Этих-то и профилями не подманить — ученые! Зря прошатаешься только. Лучше рыбу половить, это верней, и день не пропадет даром...
—    Пойду я, — сказал Костя, видя, что я не особо упорствую.
—    Да ради бога, если есть желание... Не заблудись только, почаще оглядывайся и долго не броди, не до темноты чтоб...
Мне беспокойно за него, но и радостно, что есть у него желание, и не скучно ему там, на грядах, одному, и настырен он в своем стремлении к самостоятельности. Кого-то он мне напоминает... Вот только чертовы гуси высоко летают...
Я блеснил часа два и поймал большое ведро разнокалиберных окуней и щуку. Два окуня были примерно по килограмму, меньшие тоже не плохи, но удовольствие от рыбалки смазывалось беспокойством. Я все чаще стал поглядывать в сторону плавней, куда ушел сын, потом бросил удилище и вернулся к хижине, залез по приставной лестнице на крышу и стал курить, гася окурки о каблук и ругая Костю. Ну где, где можно шататься столько времени, и главное — зачем? Гусей нет, на открытом утку без шалаша не взять — чего шляться напрасно? И ведь скоро вечер...
Я задавал вопросы и знал, что они совершенно бессмысленны — кто, как не я сам, знал на них ответ. Кто, как не я сам, пробродил в тишине плавневых просторов многие часы и дни, забывая о времени. Ведь это только постороннему безразличному взгляду кажется, что в плавнях ничего, кроме тростника, воды и неба, нет. А я люблю свои плавни ничуть не меньше, чем шотландцы свои вересковые пустоши, бедуины — свою пустыню, а эскимосы — торосы и ягельники своей холодной родины. У каждого человека должно быть в этом смысле что-то свое, у каждого должны быть свои плавни...
Но скоро вечер, а Кости все не видно. Я с тревогой заметил, что вокруг немного убавилось света, тростниковая даль чуть потемнела. Но край широкой луговины, раздвинувшей массив сплошных зарослей, откуда должен был появиться сын, виден был еще хорошо.
Я понимал, что в действительности ничего страшного произойти не должно. В этом районе не было трясин (ведь в лиман Костя не полезет), разве что старый заилившийся канал, который, по слухам, рыли еще турки... Но в нем пацану тоже делать нечего, если только не упадет в него сбитая дичь... На грядах в лужах воды самое большее по колено, на плесах утонуть можно только специально. Заблудиться, конечно, можно, но об этом не хотелось думать. Я же сто раз говорил: оглядывайся почаще, запоминай, откуда вышел, а лучше не ленись, завязывай на тростнике «куклы» на приметных местах... Да нет, здесь места веселые, открытые, не то что в Солодко-Рясной плавне за Гривенской, где есть такие вековые топи — вязнут даже гусеничные вездеходы-амфибии.
Но парня все нет. Что делать, если он не вернется до темноты? Как подавать сигнал? Стрелять — понятно, но стреляют по сторонам и другие, вечерка в разгаре. Ракет нет. Запалить хату к чертовой матери?..
И тут я увидел на краю луговины, в закрайке тростника, серую точку. Боясь ошибиться, уставился не моргая.
Может, куст бурьяна, связка «бунчуков»... Нет, серое исчезло, а потом появилось вновь, чуть в стороне и ближе. Ну вот и все. Идет. Он, конечно. И шапка у него серая, вязаная. И зря я, зря волновался. Пятнадцать с половиной — не детский же сад... И психовал, и злился я зря. Все нормально, все хорошо. И ругать его не буду — чего ругать-то? Сам такой... Я спустился на землю, уселся под стенку хижины и стал ждать. Мне даже на мгновение вздремнулось, такая «расслабуха» напала от успокоенности. А когда Костя вышел из обступивших «хату» бурьянов и камышовых косм, я увидел у него на боку притороченного гуся. Его первого гуся! Взятого без моей помощи и оттого, я знал, еще более желанного и весомого. Я как мог сдержанней поздравил. Все-таки поволноваться он меня заставил. Обычно очень немногословный Костя на этот раз был более разговорчив.
—    Налетела стая, сзади, недалеко, а у меня «пятерка»! Чего они молчали? Я прозевал! Но первого «пятеркой» — сразу, а вторым заело. Оторвало шляпку у гильзы... Дерьмо картонное, а ты говорил — нормально!
—    Я говорил, надо колечки из фольги внутрь вставлять.
—    Ну... это на утку ведь, а «нолевка» у меня вся в пластмассовых. Но гусей не было, я и зарядил на утку. Трех можно было бы убить, если бы не заело.
—    Ага, ты смотри — размечтался! Три... одного взял, и то неплохо. А больше не было?
—    Возле меня — нет, а в другом месте полно. Надо туда идти завтра — я покажу.
Он покажет. Ну-ну...
Вечером долго ужинали, пили «Ахмад» с малиновым вареньем, я подливал в свою кружку из небольшой фляжки и был если не на седьмом небе, то на пятом или шестом. Матерый красавец белолобый висел на камышовой стене, придавая жилищу явно охотничий вид. Из сотен тысяч гусей, перевиданных мною за тридцать пять лет охоты, и из многих десятков, добытых мною, этот, мне казалось, закончил жизнь наиболее достойно и правильно.
Я проснулся в четыре часа утра, выбрался из спальника, оделся, зажег печку, поставил на нее чайник с водой и разбудил Костю. Пока он приводил себя в порядок, чайник вскипел. Я выпотрошил в миски два пакетика лапши «быстрого реагирования», сыпанул в кружки заварки и залил все кипятком. Через три минуты горячий завтрак был готов, еще через полчаса мы вышли под звезды плавневой ночи. Костя кроме ружья и патронов нес маленькую саперную лопатку и свернутую армейскую плащ-палатку, я — пакет с профилями. Было так тихо, что, когда мы шли по лугу, чавканье мокрой земли под ногами звучало неестественно громко. Мне, привыкшему не создавать лишнего шума при ходьбе по старой, навсегда укоренившейся привычке любителя охоты скрадом, этот звук бил по ушам и нервам, и я старался попадать подошвами сапог на густые мягкие пучки луговых трав, удивляясь Косте, которому до таких мелочей, очевидно, не было никакого дела. Он деловито и упористо шел вперед, так что мне приходилось поспевать. Мы сделали уже два поворота по изгибам луга, а сын все так же уверенно, ни разу не приостановившись и не сбавляя темпа, шагал в темноте, и я понял — ведь он сейчас главный, он проводник, и, может быть, впервые не он идет туда же, куда и я, а наоборот. Да-а, время не стоит на месте...
Чтобы не оказаться просто ведомым и, кроме того, на всякий случай, я спросил:
—    Ты уверен, что мы идем правильно? Черт его знает, где проход на гряды...
—    Я знаю, — уж слишком уверенно ответил сын. — Идем.
Он знает! Молокосос чертов, походил бы с мое по ночным плавням, был бы поосторожней со своей уверенностью. Ночью ведь все кошки... И выглядит все не так, как днем. Свернешь не в тот отверток, и, пока хватишься, — поздно. Страшного ничего, но намыкаешься по тропкам, пяля глаза на тростниковые гривы и ругая кого ни попадя. И откуда у него эта дурацкая самоуверенность, с ней мы, я чую, сегодня помы...
Костя, не останавливаясь, свернул в темнеющий в камышах проход, в котором под его сапогами плеснула вода. Хм... Похоже, правильно идем.
—    Метров шестьсот — и гряды, — обернулся ко мне Костя.
—    Да знаю я! Но ты не дюже лети — ночь ведь.
—    Я вижу все, — голосом Шварценеггера сказал он.
«Вот Терминатор хренов», — бурчу я, шагая за сыном по блестящей в свете звезд воде в тростниковом тоннеле.
На грядах с мелких луж стали взлетать с пугающим грохотом и кряканьем утки, невидимые в ночи. Где-то в стороне моря загомонили гуси. Этот такой желанный звук подхлестнул нас, и последнее мелководное плесо мы пересекли в быстром темпе, разбрызгивая сапогами настоянную на диких травах воду. «Здесь можно», — сказал Костя, когда плеск воды под ногами вдруг прекратился и мы вышли на сухое.
Я, насколько позволяла темнота, осмотрелся. Да, это один из очень пологих бугров, не затапливаемых практически никогда. С одной стороны к нему подступала вода, с другой было, по-видимому, сравнительно сухо. Все поросло травами, названия которых я не знал. Одна была похожа на полынь, но пахла совсем не так, другая широкими листьями напоминала подорожник, еще — ярко-бордовая — коралловым ковром устилала солончаковую землю, и густые пучки тонких желтых стеблей, и растущие отдельно и далеко друг от друга прямые и высокие кусты темно-коричневого цвета, на них всегда задерживается взгляд, осматривающий простор плавневых лугов и гряд.
Не теряя времени, я скинул куртку и начал копать. Делать это маленькой саперной лопаткой было очень неудобно и непроизводительно, но обычная штыковая осталась дома, и ругать себя за это сейчас не имело смысла. Я только порадовался, что захватил с собой хозяйственные перчатки — комья земли выбрасывать из ямы удобнее оказалось руками, с узкого лезвия они соскальзывали. Вынутый грунт я укладывал на расстеленную плащ-палатку, а Костя относил его шагов на двадцать и рассыпал по периметру. Пока он делал ходку, я несколько лопаток земли разбрасывал веером из ямы.
Но работа с таким инструментом двигалась медленно, и, когда восточный край неба высветился голубой сталью восхода, глубина крохотного окопчика не превышала восьмидесяти сантиметров. На дне появилась замешанная на грунтовых водах грязь, и я прекратил работу. Маловато, конечно. Скорчившись на корточках и пригнув голову, долго не просидишь, но делать нечего, будем пытаться... Костя принес мне охапку сорванной травы, ею я выложил края ямы, поднимая уровень укрытия, и воткнул с боков, прикрывая голову, четыре гусиных профиля. Костя расставил профиля возле ямы под разными углами и собрался уходить.
—    Может, сядешь ты? — спросил на всякий случай я.
—    Да лучше ты, — сдержанно ответил он, и я понял — или парень боится «не оправдать доверия», или все же не совсем верит в эту затею с профилями и земляными работами.
А чего не верить-то? Все «классически» — яма какая-никакая, но есть, профиля вообще на высшем уровне, мано... Господи! Я забыл манок. Он остался в хижине.
—    Черт! — крикнул я. — Манок забыли!
—    Да ладно, — донеслось из редеющей тьмы. — Без него можно...
Половина нашего коллектива все-таки не очень верила в эту охоту.
Светало быстро — грядущий день обещал быть ясным. Восток уже алел, звезды гасли, над обозначившимися поодаль гривами тростника летели утиные стаи. Я сидел на краю ямы, подстелив мешок и свесив ноги, и смотрел на золото и синь восхода, на светлеющее небо, а когда оглянулся на последние, исчезающие звезды, неожиданно увидел тройку гусей, пролетавших надо мной не далее тридцати метров. Совершенно молча и спокойно. Лишь когда я рванулся за ружьем, стоявшим в яме на приступке, гусак гагакнул отрывисто и тревожно. Боже мой, прозевал! Но почему они так рано? Ведь обычно... Боже мой, я даже ружье не зарядил еще! Во дает Америка! Старею, что ли? Успокаиваюсь? Ведь верные гуси, не пискульки какие-нибудь, а самые настоящие серые, огромные, великолепные птицы, молчуны, вашу мать...
Я присел в яме и уже внимательно оглядывал небо. Ага, вот еще. Пара серых плавно показывается из-за горизонта, наплывает на дальний выстрел. Пошли бы они на круг — неизвестно, ждать невыносимо, и так уже зевнул сегодня. Сдуплетил вроде прицельно, слышно было, как дробь ударила по крыльям, но гуси даже не вздрогнули.
Потом прилетела ватажка белолобых, им я тоже безрезультатно отсалютовал из своей ямы. В чем дело — неужели все-таки далеко? Но ведь бил, бил раньше на таком расстоянии. А вообще-то... по-разному было. Гусь весьма интересная птица, прежде всего тем, что расстояние до него определить порой трудно. То ли тридцать метров, толи шестьдесят... Нет, видимо, просто сегодня не везет, не идет стрельба. Это бывает. Но утешение слабое. Одних прозевал, этих промазал... Совсем несолидно. Да еще на глазах у Кости. Где он, кстати? Лучше бы он сел на мое место — были бы уже с добычей. Он молодой, самолюбивый, цепкий...
Совсем рассвело, и в полукилометре в закрайке камыша на краю луговины я увидел неясное пятно. Вон он где... Там хоть гуси-то лететь будут? А то все у меня, а я...
Но вот летит одиночка-серый, внимание. Гусь, зычно крича, пошел на разворот. Я скрючился в яме и из-за гусиного профиля одним глазом наблюдал за птицей. Гусь развернулся и по ветру, очень быстро, но невысоко пошел на профиля. Конечно, по ветру садиться он не собирался, просто проверял. Но его погубила малая высота.
Я встал, и он плавно отвернул, с большой скоростью проносясь мимо, но после выстрела подвернул крыло и упал наотлет довольно далеко от ямы. Я сбегал и принес его. Это был большущий серый гусь, с толстой пушистой шеей, крупными ногами и клювом телесного цвета, светлым широким брюхом, с кроющими темно-серыми перьями, словно выкованными из стали, с большими твердыми крыльями.
Я залюбовался им и едва не прозевал стаю белолобых. Они загалдели разом, приветствуя мои профиля, я, подогнув голову к коленям, ждал. Стая пошла на разворот, и в их голосах послышались тревожные нотки. Все-таки летели они слишком высоко, уже стало совсем светло, и гуси осторожничали.
Они улетали, возмущенно переговариваясь и забирая выше, но я видел, что стая может налететь на Костю. Его видно не было, значит, гусей он держал на прицеле. Пожалуй, они летели слишком высоко, и если даже налетят на него — ему их не достать.
Неожиданно я увидел, что там, далеко, один гусь из стаи начал вертикально падать вниз, явно убитый наповал. Тут же с очень малым интервалом долетело четыре рокочущих рыка выстрелов — «хру, хру, хру, хру». Так стреляют, когда цель на предельной дистанции и нажимать на спуск размеренно нет времени.
Я увидел, как упал один гусь, но из стаи тут же отделилась вторая птица и наискось понеслась к земле куда-то за стрелка. Сразу пришло в голову, что Костя, наблюдая за первым гусем, второго мог и не увидеть. Но на таком расстоянии я не имел возможности помочь ему ни словом, ни делом. А на меня заходила еще стая, я вжал подбородок в колени и, отсчитав положенные секунды, выглянул из-за профиля. Стая белолобых отворачивала. Метров шестьдесят. Но надеяться, что они пойдут на круг и приблизятся, не стоило. Я поднялся, уселся на край ямы и выстрелил в середину стаи два раза. Гуси пронзительно заголосили, и две птицы, налево и направо, выпали из скучившегося табуна. Следить сразу за обеими я не мог, поэтому смотрел на гуся, ушедшего вправо. Он долго тянул над лугом и скрылся с глаз на уровне земли. Я побежал туда и долго искал его, бродя в траве, махнув рукой на гусей, которые еще могли налететь на мою засидку, — стаи шли уже очень высоко и строго. Я наткнулся на сбитого гуся случайно, схватил и бегом вернулся к яме.
Возле нее стоял Костя с гусем в руке.
— Это чей? — запыхавшись, спросил я.
—    Твой. Второй. Упал далеко, но мне хорошо было видно.
—    А твой? — Для меня сейчас его гуси намного важнее моих.
—    Мой упал мертво, двадцать шагов. А стрелял высоко... — Костя неособенно рад, я вижу. Все-таки у меня три гуся, а у него...
—    Я видел, — нетерпеливо сказал я. — А второй?
—    Какой второй? — спросил сын, и я увидел, что он не особенно мне верит, думает, что я просто хочу подбодрить его.
—    У тебя упало два гуся! — с жаром сказал я. — Один тот, что сразу, и еще один пошел куда-то за тебя, назад. Я хорошо видел. А ты — нет?
—    Нет.
—    Упал, я тебе говорю! Идем искать.
Мы нашли этого гуся на лугу в двух шагах от тростниковой стенки, куда он не успел скрыться.
Нам определенно везло в этот день, если не считать моей утренней стрельбы. Все-таки пяток гусей — неплохая добыча для погожего осеннего дня.
В тростниковой хижине, обсуждая результаты и делая выводы, я хотел спросить Костю, понравилась ли ему охота с профилями, но увидел, что он поправляет на картонном гусе перекосившийся колышек, и промолчал. Наверное, он сейчас мысленно строил другие, гораздо большие планы. Я ничего не имел против этого. И чтобы все-таки как-то похвалить и польстить ему, сказал: «В следующий раз в яму сядешь ты. Толку больше будет». Он молча кивнул с очень серьезным видом. А я подумал, что завтра, наверное, предоставлю парню свободу выбора — пусть идет и охотится куда пожелает. Ну а сам займусь ремонтом нашего жилища — кто-то должен заниматься этим... Почему же не я?
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: