Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


На засидках

Ехать по хорошей полевой грунтовой дороге после снегопада — особое удовольствие. Машину легко и плавно качает, словно на широких морских волнах, иногда заносит, и тогда слегка замирает сердце, где-то внутри тебя приятным зябким вихорьком пробегают иголочки сладкого страха: с одной стороны дороги — глубокая борозда, проделанная еще осенью блестящим лемехом мощного трактора, отсекающая поле озимых от проселка, с другой — мелькающие совсем близко стволы дубов и акаций густой лесополосы.
Дорогу я знаю хорошо, несколько раз до снега проезжал по ней, поэтому совершенно бессмысленно позволяю себе разогнать машину до семидесяти — на большее моя лихость не способна, трусливое благоразумие одерживает над нею верх и заставляет убрать ногу с педали газа. Да и произвести впечатление своим лихачеством сейчас не на кого, в машине кроме меня только сын, удивить которого можно, только если на полном ходу открыть дверь машины, стать на подножку и, держась правой рукой за руль, выстрелом из ружья с левой сбить летящую ворону. Ему тринадцать лет исполнилось весной, общение со сверстниками и обмен видеопродукцией сделали свое дело. Но зараза охотничьего счастья благодаря многочисленным прививкам все-таки, кажется, прочно загнездилась в его душе, и я неразумно прощаю ему многое. Или, может быть, прощаю разумно? В принципе он ведь не делает ничего, что нельзя понять и простить. Он хороший сын.
Поля вокруг засыпаны снегом, белый простор кружит голову. Длинная скирда ячменной соломы у перекрестка посадок прикрыта снежной попоной, на дальнем ее краю неподвижной темной каплей сидит канюк, оглядывая свои угодья. Еще две птицы кружат вдали над люцерной, сторожа в торчащих из-под снега стебельках быстрый мышиный промельк. Скоро, как только отгорит заря, канюков сменят совы, бесшумными лепестками порхающие в ночи.
Небо над белой степью чисто-голубое, на западе, в той стороне, куда мы едем, его золотит коснувшееся горизонта солнце, и я знаю — ночь будет сказочная: тихая, звездная, гулкая... Идеальная ночь для засидок — непоказушной, потаенной охоты, когда неуловимый шорох заячьих лапок в заснеженной посадке слышен за полсотни шагов, а неожиданная возня мышей в присыпанной белым пухом подстилке из дубовых листьев заставляет внутренне вздрогнуть. И лай собак на далеком хуторе, и чей-то выстрел в темноте на краю земли... Часто видишь мгновенную вспышку, ударяющую по звездным небесам, и начинаешь считать: раз, два... семь... Тук! — долетает звук выстрела. Скорость известна, время тоже, перемножаем... до края земли, оказывается, всего-то километра два с небольшим... Или больше. Когда как. И это не всегда чья-то удача, это не кто-то, вызволив ладонь из теплого нутра меховой варежки, дернул за стылый спусковой крючок, направив ствол в живое серое пятно на снегу — просто в хуторе пацаны балуются взрывпакетами. Новый год скоро!
Но сейчас праздник уже позади, и это четвертая наша поездка. Пустыми не возвращались, но Косте никак не везло. Не выходили на него ни лисы, ни зайцы, как ни старался я. Это первые его охоты на засидках, и мне очень хотелось, чтобы полюбилась ему сия забава, чтобы ждал он, как и я, с нетерпением нечастого и непостоянного у нас снега и с дотошностью и тщанием готовился к ней, придумывая и специальный стульчик для долгого сидения, и удобную одежду... Правда, с таким помешанным на охоте батькой ему, кажется, ничего придумывать не придется. Все у нас есть — и удобные раскладные алюминиевые кресла с подлокотниками и спинками, и комплект легкой и теплой одежды с валенками с прорезиненной подошвой, и даже самодельные лазерные прицелы, для которых я приспособил купленные на рынке «лазерные указки». Правда, до практического применения их дело пока не дошло: лунные светлые ночи не требовали никаких «наворотов» на наши гладкостволки.
Но на засидках Косте не везло. Я, добывший на этой охоте за свою жизнь не один десяток зайцев и лисиц, делал все, чтобы парень если не подстрелил, то хотя бы насмотрелся на мышкующую лису или неторопко прыгающего на жировке русака, но ничего не получалось.
Я усаживал сына в самые лучшие места, куда сам бы сел, и уходил в сторону, садился без всяких оглядок и прикидок где-нибудь на краю лесополосы и ждал, когда с Костиной стороны донесется выстрел. Стояла тишина. Потом ко мне прибегал заяц, я задумчиво поднимал ружье и стрелял, целясь, каюсь, не особенно тщательно. Русак образцово падал, взбрыкнув ногами. После этого я еще сидел час и два и, когда тишина ночи начинала мне надоедать, поднимался и шел к сыну. Может, он спит там? Как в таком месте не быть зайцу — снег весь истоптан косыми во всех направлениях!
Но нет, Костя не спал — при моем приближении из темноты посадки появлялась мальчишеская фигура в длиннополой пятнистой шубе.
—    Ничего не видел?
-    Нет.
—    Ну как нет, как нет? Место-то какое — и зеленя рядом, и люцерна, тут дорога неезженая, вдоль нее полоса бурьяна. Должен заяц тут бегать, обязан.
-    Нет. А ты?
—    Да я-то взял... А ты? Неужели ничего не видел? Ни лисы, ни зайца, ни далеко, ни близко?
-    Нет.
Что ты будешь делать! Ну не шел на сына зверь! И так три раза.
На четвертый раз я занервничал, почти запаниковал. Взял бутылку перцовой настойки и поехал к нашему охотоведу. Сам точно не знал, зачем. Вроде как совета спросить. Или, скорее, поплакаться на невезуху. Дожил, в общем. А то забыл, что сам не так мало ночей просидел впустую, — бывает ведь, отвернется удача, не все же коту масленица. Да, но не три же раза подряд! Да еще с сыном — в период, так сказать, становления его как охотника. Тут любой отец задергается. Ну, не любой, конечно...
Было воскресенье, и охотоведа дома я застал. Он ходил вокруг свежеприклепанной «Казанки», и я с радостью понял, что «обмыть» отремонтированное судно Алексей Маркович не откажется .
Конечно, одной перцовой настойкой не ограничилось, и в конце концов я с ужасом понял, что не могу объяснить, зачем, собственно, пришел, а главное, что это ни в коей мере не требуется. Просто встретились два мужика — пообщаться, поговорить «за жизнь»... Охотовед заканчивал полуторачасовой рассказ о том, как он, работая прежде на автобазе, возил на КамАЗе груз фруктов аж в Удмуртию — зимой, в страшный, невиданный на Кубани мороз, как пробирался по дороге, представлявшей собой снежное ущелье с отвесными стенами, на которой невозможно было развернуться большой машине, — и лишь тогда, видимо, из-за упомянутого снега я и вспомнил цель своего визита.
—    Алексей Маркович, — начал я неуверенно. — Вот послушай и помоги моему горю, если сможешь — советом, или как еще...
—    Ну что, думаю, придется ночевать на этой долбанной дороге, — продолжал свое повествование охотовед.
—    Ты понимаешь, езжу с сыном на засидки — не выходит на него заяц, хоть убей, а сажаю его в самых лучших местах — ну просто стопроцентных...
—    ...в кабине тепло — печка! — сказал охотовед. — Утром доехал до какой-то станицы... то есть... деревни, хлеба достал. Консервов у меня валом, а хлеба жители дали. Они хорошие, удмурты...
—    Слушай, — вдруг споткнулся я о новую мысль. — А как же ты не поморозил эти... каких, — я большим и указательным пальцами показал нечто круглое. — В такой-то мороз...
—    Ты что! — весело хлопнул меня по плечу Алексей. — В кабине Ташкент, печка ведь работает!
—    Да я имею в виду фрукты. Они же в кузове...
—    Ну ты даешь! — засмеялся охотовед, бывший экспедитор. — У меня ж рефрижератор — автономный двигатель поддерживает нужную температуру. Ты че хотел — по охоте что-то?
Я объяснил. Охотовед задумался на три микросекунды.
—    Ну и че ты хочешь?
—    Спросить — почему на моего хлопца не выходит заяц. Так он и к охоте охладеет, не дай Бог. Я переживаю.
Более дурацкого вопроса Алексей Маркович, наверное, еще не слышал.
—    Ты че, недавно охотишься, что ли? — покосился он на меня.
—    Ну куда, куда еще ехать?.. — горестно молвил я.
—    Че, не знаешь? — задумчиво сказал охотовед, глядя в удмуртскую даль. — Поезжай... куда-нибудь. А там у них медведи, понял! Прямо в лесу спят в берлогах из снега, да! Жрать захотят мяса, удмурты-то, соберут колдон человек десять, кто с ружьем, кто с колом, медведя выгонят и убьют. А ты заяц... Если услышишь где «Вихрь» недорого — скажи. Или хотя бы «Нептун»...
Закат все больше алел, и огненный туманный шар коснулся причудливо изогнутых верхних ветвей акаций в лесополосе, которая выбегала наперерез нашей дороге. За ней вправо покатилось огромное поле стерни. Сейчас белесая, серовато-желтая щетина стеблей засыпана снегом, из-под него густо торчит короткий ежик соломинок.
Дороги вдоль посадки нет, но кюветная насыпь вдоль нашего пути в этом месте сглажена, и я, сбросив газ, сворачиваю на поле и еду по нему, прижимаясь к полосе бурьяна у подножия деревьев американского ореха, на голых ветвях которых еще висят кое-где круглые коричнево-черные морщинистые плоды. Через два километра посадка заканчивается, не добежав тридцати шагов до поперечной, очень старой тополевой полосы. Некоторые деревья в ней упали от старости, времени или болезней, их густо заплела колючая поросль ежевики. За тополиной грядой в углу озимого поля — скирда соломы. Я подгоняю машину, проехав узкой просекой, к ее желтому полузаснеженному боку и останавливаюсь.
Тишина. Очень тепло. Снег мягко липнет к резиновым подошвам валенок, от рубчатого протектора заднего колеса отваливается белоснежная шоколадка и бесшумно падает в свежеотпечатанную колею. Замечаю несколько русачьих следов и молча указываю на них Косте. Он тоже молча очень серьезно кивает. Он в черных валенках с галошами, длиннополой леопардовой женской шубе, двойной вязаной шапочке. Он собирает ружье, внимательно просматривает и рассовывает по карманам несколько патронов, вешает на плечо сложенное кресло. Мы готовы идти. Это недалеко — в сотне метров, в тополиной посадке, вдоль которой по краю поля тянется заснеженная дорога, — широкий разрыв, деревья отсутствуют. К белой поляне через соседнее поле подходит неширокая полоса леса из ясеней и кленов, густо заросшая понизу курчавым бурьяном. Я усаживаю сына с краю двадцатиметровой просеки, определив наилучшее место после минутного раздумья. Луна будет у парня сзади, скрывая его тенями деревьев, перед ним — широкий прогал, справа к нему подходит посадка, с обеих сторон — кормовые поля. Я не знаю, не могу представить лучшего места для засидки. И лучшее подтверждение этому — множество заячьих следов. Почти все они тянутся через просеку — здесь настоящий русачий проспект, — и проходит он в пятнадцати шагах от алюминиевого кресла, которое я прочно установил у подножия огромного тополя, втиснув в кустарниковую поросль.
Я заломил ветки на нужной высоте вокруг засидки и, отойдя на пару шагов, задерживаюсь. Сын усаживается, подтыкает полы бабушкиной шубы, заряжает ружье, а я стою рядом и наслаждаюсь тем, что все предусмотрел и ничего уже добавить нельзя и менять не требуется. Я только чувствую слабую потребность что-то сказать, хотя понимаю — все уже сказано не раз, и надо ли повторять?
Я, пятясь, отхожу по русачьему проспекту и пытаюсь убедиться в непогрешимости собственного решения. Нагибаюсь к снегу на высоту заячьего роста и смотрю на место засидки. Пятнистой шубы не видно в черно-белом сплетении ветвей и снега. Понимаю, что мои телодвижения — это уже перебор, нельзя вести себя так — уж слишком дотошно я... — и, махнув рукой, ухожу назад, в сторону машины. Мне почти все равно, где устроить свою засидку, — почему-то я знаю, что и в эту ночь добуду «своего» зайца к сотне других, битых прежде, и радости мой трофей доставит мне гораздо меньше прежних, потому что сейчас мне нужен другой заяц — застреленный совсем не мной, а моим сыном, хотя для этого мне и пришлось сделать почти все...
Интересное слово «почти». Сколько в нем надежд, разочарований и горечи. Когда ты сделал все, что мог, для достижения какой-то цели и почти достиг ее — и все-таки не достиг. Выходит, сделал-то не все, а почти все... Что-то мог еще, чего-то не предусмотрел... И зряшные обиды на самого себя потом — не утешение. Охота — азартное занятие, но и в свои сорок пять начинают доставлять удовольствие академически выверенные варианты, закономерные результаты. Что поделаешь — охотничий опыт требует воплощения!.. Хотя, наверное, у кого как...
Я подхожу к одиноко стоящей, словно сгорбившейся от скуки и холодной сырости машине, открываю дверь и достаю из ее начавшего стыть нутра свое кресло, ружье и патроны. Я не спешу, потому что основное на сегодняшний вечер я уже сделал. Усадил в самом лучшем месте сына. А то, где сделаю свою засидку я и застрелю ли тяжелого, одетого в пушистый мех русака, а может, ярко-рыжую с белым подбородком и серо-черным животом лисицу, — не имеет почти никакого значения. Я совершенно не волнуюсь из-за этого. Поэтому мне и повезет. Так всегда бывает: волнуешься, переживаешь, весь издергаешься — а удачи нет как нет, не любит она чрезмерные переживания, а уважает холодный расчет, светлую голову и отсутствие нервозности.
Однако уже совсем стемнело, вверху густо и ясно вызвездило, а я все стою возле машины и курю белоснежные московские сигареты «Лимитед-Дукат», и совсем не спешу идти в засаду на кубанских степных русаков. В прошлую охоту я подстрелил двух. Мой сын — ни одного.
В том, что в прошлую охоту, не сходя с места, я застрелил двух отличных русаков, нет ничего особенного — известны случаи и «покруче», — но интерес в том, как это случилось.
Говорят, что заяц вообще — дурак, а ночью — особенно. С первым я соглашаться не хочу, но то, что ночью он не пуглив до абсурдности, — истинная правда. Если, конечно, не настеган неоднократными попытками снять с него шкуру и засунуть в духовку в окружении сметанного соуса.
Из прошлых охот могу припомнить случай, когда русак, пробегая не спеша у самых моих ног, приостановился и понюхал валенок! Я не убил этого зайца только потому, что сидел в тот вечер в расчете на лисицу, заяц мне был не нужен. И зря стрелять не хотел. Хотя русачишку при определенной ловкости можно было просто пристукнуть концами стволов.
На засидкахНесколько раз зайцы прибегали и садились справа, «за плечом», и мне приходилось неловко поворачиваться, протискивая ружье сквозь ветки кустов, и стрелять, прислонив приклад куда-то в район груди — с левого плеча никогда ничего хорошего у меня не получалось, — зайцы терпели мою возню, не убегая! Лисица поосторожней будет, но тоже ничего особенного. Все-таки ночь в жизни животных — особое, их собственное время, и человек «не вписывается» в него со своим коварством и кровожадностью, поэтому и поражается порой происходящему. Вот так и было в прошлый раз.
Я сидел на перекрестке лесополос и наслаждался тишиной и космической осыпью звезд в сверкающем чернотой небе. Сзади всходила луна, и возле меня на снегу появились четкие темные полосы теней. Рядом чуть погромыхивала от неуловимого ветерка гроздь висящих на ветке акации глянцевых плодов-семян. За недалекой рекой, темнеющей в ночной белизне полей извилистой линией тростников, светилась редкая цепочка огоньков хутора Казачьего. Я очередной раз медленно повернул голову, осматриваясь, и увидел комету. Она летела по небу из-за правого края земли, очень яркая, большая, рассыпая искры бенгальским огнем хвоста. Летела совершенно бесшумно. В этом не было ничего удивительного, но выглядело немного жутковато. В абсолютной тишине космоса среди звезд, мимо мертвенно-бледной луны летел яркий сноп неведомого огня. Не сравнимого ни с метеоритом, ни со спутником. Те похожи на далекие, неопасные для Земли искры, а метеориты к тому же рождаются и умирают на глазах, не успев испугать своей огненной траекторией.
Но комета летела гораздо медленнее и, как казалось, очень близко, — может, из-за своих размеров. Зрелище завораживало, и я поворачивался на своем стуле вслед за кометой и многого не мог понять. Например, почему о ней я ничего не слышал, как сейчас говорят, в средствах массовой информации — ведь комета казалась такой близкой... А может, это и не комета вовсе? Метеор? А чем они отличаются? В голову лезли и мысли похлеще. Вдруг это не совсем космическое тело, а... искусственное? Может, это ступень баллистической ракеты? Последняя ступень с боеголовкой... Может, часа два назад война началась — ну нажал кто-то кнопку по пьянке, или компьютерный сбой выдал дурацкий сигнал... а мы тут сидим, караулим зайцев — и ни черта не знаем?! И вот сейчас на горизонте, куда плавно снижается огненный комок, блеснет яркая вспышка невиданного ядерного пламени — и... Что буду делать? Ну, упаду, конечно, мордой в снег или за ствол толстенной акации — смотря на расстояние, может, и не вырвет ее с корнем взрывная волна... А сын? Догадается ли он, что нельзя смотреть на вспышку, что можно только упасть и не смотреть... Тьфу, о чем это я... Ну и мысли лезут в голову...
И все же я завороженно смотрел на огненный мяч, сыплющий искрами из длинного хвоста, пока он не скрылся за краем земли, не дождался взрыва, вытащил из-за теплой пазухи пачку сигарет и закурил. И тут увидел зайца.
Он не спеша прыгал, кивая головой, вдоль правой лесополосы и направлялся как раз в ту точку, куда смотрел ствол лежащего у меня на коленях ружья. Я скосил глаза на свою сигарету и увидел, что она почти целая. Тогда я медленно протянул руку и аккуратно вставил сигарету в развилочку ветвей. Заяц продолжал прыгать навстречу своей смерти. Когда он вышел на середину перекрестка, я плавно поднял ружье, уткнул хорошо видимую мушку ему в нос и выстрелил.
Заяц уселся столбиком и не двигался. До него было шагов сорок пять — неблизкое расстояние для ночной стрельбы, тем более что до него могло оказаться вовсе и не сорок пять шагов, а гораздо ближе или гораздо дальше... Ночью случаются забавные метаморфозы.
Русак сидел, а я не стрелял вторично по двум причинам. Во-первых, я сразу почувствовал, что с ружьем нелады — оно явно укоротилось, центр тяжести сместился ближе к прикладу. Это хорошо чувствуешь, когда много приходится охотиться с полуавтоматическим ружьем, работающим на принципе длинного хода ствола, отката, иными словами. Так и есть — ствол с затвором застряли в заднем положении, не расцепившись. Поэтому выстрелить я не мог. Во-вторых, я знал, что после выстрела заяц обычно убегает (если выстрел зряшный), и , если он не убежал, а сел, — скорее всего, я не промазал... все-таки. Ага, точно — русак уменьшился в размерах, приседая, — а это уже явный признак смертельного ранения. Скорее всего, можно идти забирать добычу. Но куда спешить? Можно докурить сигарету, которая мирно дымится в развилке, напоминая о моем безволии в борьбе с никотином, потом нарушить родственные связи ствола с затвором, а затем... И тут я увидел второго зайца. Он точно так же неторопливо прыгал — точно по следу первого, направляясь в точку, куда смотрел ствол моего теперь уже не способного к стрельбе ружья.
Я глянул на первого русака — он почти не был виден, почти лежал в снегу. Второго это никак не смущало, и он приближался к своему отжившему собрату. Я не хотел, чтобы он увидел того мертвым, перепугался бы и убежал. Поэтому я взял свое ружье и, поставив вертикально, стукнул прикладом о землю. Слой снега под ногами смягчил удар, и расцепления не произошло.
Второй заяц продолжал прыгать по перекрестку. Я быстрым движением сгреб снег подошвой валенка и снова ударил моделью Центрального конструкторско-исследовательского бюро затыльником приклада о землю. Раздался ласкающий слух лязг, в окне ствольной коробки мелькнул хромированный бок затвора, и застрявшая гильза вылетела на снег. Заяц продолжал прыгать. Мои приготовления к стрельбе его нисколько не волновали — я не допускаю мысли, что он их не заметил. Заяц подбежал к месту гибели собрата и, очевидно, в недоумении остановился. Связь между последними событиями до него не доходила. Я прицелился и выстрелил.
Заяц, не спеша, ускакал обратным ходом. Я не выстрелил в него еще раз, но ружье на этот раз было ни при чем — я просто не ожидал, что он убежит. Наверное, мне казалось, что он должен лечь рядом с первым, сложить лапки на груди и, глядя в звездное небо, сказать: «Вот именно так я и хотел бы закончить жизнь». Но вместо этого заяц убежал. Я взял из развилки почти целую сигарету, докурил ее и пошел смотреть следы.
От первого выстрела на снегу остались четкие борозды — прямо посреди них лежал на боку первый заяц. А второго я нашел, пройдя его следом полсотни шагов по залитой лунным светом заснеженной лесополосе. Я посидел еще немного, горюя, что с Костиной стороны так и не донеслось ни одного выстрела, потом повесил на плечи ружье и сложенное кресло, взял в обе руки по русаку.
Когда я подошел к сыну, он спросил:
— Ты комету видел?
И вот мы снова сидим снежной ночью на засидках, и снова мой сын не стреляет... Я обращаюсь мысленно к общему богу, а потом к богине охоты Диане примерно с такими словами: «Ну пошли ты сыну зайца — что тебе стоит? Я же не кабана прошу или еще чего там дорогостоящего — просто пошли пацану зайца, одного пока единственного, а?» Но вокруг тихо — лишь далеко лают собаки, да кашляет лисовин где-то в стороне камышовой балки. «Или уж лису пошли парню...» — продолжаю просить я.
Мы сидим в одной лесополосе в ста метрах друг от друга, Костя — на краю широкой просеки, снег на которой весь истоптан зайцами, а я уселся с краю посадки рядом с узеньким прогалом — десяток срубленных для проезда легковушки деревьев, лежащие стволы которых ветвями закрывают мне обзор. Ну и черт с ним — я больше смотрю на поле, и, хотя понимаю, что шансов здесь гораздо меньше, меня это много не заботит. Будет удача — заяц под ноги прибежит, а если вот как у Кости, то, действительно, хоть в самое лучшее место садись — пусто... Ну что же, в самом деле, так не везет парню...
Легкая облачность скрывает звезды, луны еще нет, да и выйдет она не скоро, так что впереди трудный час: видимость плохая, очертания предметов даже на фоне снега очень расплывчаты. В посадке вообще полумрак. Я курю, не таясь, и мысленно перебираю в памяти десятки известных мне мест для ночной охоты. Получается, что это самое лучшее, верное. Следов сколько... Проходной двор просто. И вот все же сколько уже сидим — и тишина... Не стреляет сын! А сколько раз бывало: сидишь где-нибудь «на дурака» — без разведки, наобум, и хлоп — через двадцать минут ты уже с добычей. Ну, конечно, и пустой приходил, но чтобы четыре раза подряд — просто неслыханно... И вот тебе пример — я каждый раз с зайцем, а сын сидит попом... Неужели и сегодня?
Я мрачнею, лезу за сигаретами — и замечаю зайца. Он сидит на поле возле лесополосы, от меня шагов тридцать. То ли прибежал с поля, то ли прошел через просеку, не знаю. Знаю только одно — опять он сидит у меня, а не у сына. А должно же быть все наоборот. Я так хочу. Я сделал все для этого. А зайцам, бессовестным ушастым тварям, наплевать на меня. Поэтому, наверное, они и выходят на меня, а не на сына. М-да... Но стрелять надо — зачем приехал-то? Я шумно усаживаюсь поудобнее: может, я вспугну этого зайца и он побежит в сторону Кости, вскидываю ружье и понимаю, что при таком освещении не могу нормально прицелиться — попросту не вижу мушки... Да какая разница! Промажу — вдруг рванет русачина строго от меня вдоль посадки и выскочит на широкий прогал, где караулит свою удачу сын. И он, предупрежденный выстрелом, дай бог, не оплошает...
Заяц подвинулся ближе к кустам, на фоне которых не то что мушка — ствол ружья и то виден неясно. Тогда я навожу ружье в сторону поля, беру прицел на чистом белом фоне и, стараясь не изменить положения рук и головы, словно окаменев верхней частью туловища, перевожу ствол на темнеющее пятно и стреляю. Вижу быстрый промельк: русак метнулся вправо-влево, вскочил в лесополосу, но тут же выскочил и побежал краем поля в мою сторону. Почему, почему не в сторону Костиной засидки? Ну, заяц... Когда до него шагов пять остается — я опускаю ружье. Пропущу за себя, вскочу и буду стрелять в угон. Но заяц вдруг сворачивает и садится в трех шагах под дерево. Сразу приседает. Все ясно — досталось ему все же. Ну и что делать? Если вытянуть руку с ружьем, я почти смогу дотянуться до него. Так мы и сидим минут пять: я — глядя на темное пятно рядом под деревом, а он — неизвестно куда глядя. Если бы он лег на бок, я уже забрал бы его, но заяц сидит, пригнувшись, и, пошевелившись, я могу навсегда потерять его: русак просто прыгнет в сторону, мелькнет в ночной посадке, где каждое пятно на снегу кажется зайцем, — и поминай как звали. Промазать тут — раз плюнуть.
Ну и сколько можно так сидеть и пялиться на зайца в трех шагах? Я лезу за сигаретами и нагло закуриваю. Заяц сидит неподвижно. Может, он умер, сидя? Не-ет, он не умер, не обольщайся, только встанешь — ка-ак сиганет! Знаешь ведь. Знаю, но... сколько можно так сидеть? Еще закурить, что ли... Да пропади ты пропадом! Я встаю и делаю шаг в сторону зайца. Другой. Еще шаг, и можно нагибаться. Русак прыгнул темной пружиной и скрылся в черно-белом сплетении ветвей. Ну знал же! Но я видел, что прыгнул он тяжело, и иду по лесополосе следом. Благо, что заяц побежал в сторону Костиной просеки. Но где же он? Крикнуть, предупредить сына, чтобы не прозевал? Да не должен — я же стрелял только что...
Я медленно иду по ночной заснеженной лесополосе, приглядываюсь к каждому подозрительному пятну на снегу. Главное — не пропустить зайца, чтобы он не ушел назад. Я осматриваю все пятна: кусок коры на снегу, торчащий пенек — и вдруг одно из них оказывается зайцем! Он вымахнул из-под ног, заставив вздрогнуть, мелькнул в кустах и снова пропал. Затем все повторилось.
Так я иду по посадке и гоню зайца к просеке, где сидит Костя, и понимаю, что осталось немного, уже впереди светлеет просека.
Я увидел, как русак скакнул из-под деревьев на чистое и замер в ожидании выстрела. Вдруг дикая по своей неожиданности мысль влетела в мозг: «А не спит он?!!» И я заорал звонко, по-мальчишески, что есть мочи:
— Костя! Стреляй! Заяц!
Прошло две секунды тишины, пока мой крик гас в снежных полях, и со стороны просеки оглушительно грохнул выстрел! За ним другой!
Я вывалился на просеку, в запале причитая: «Это уже хуже, это уже хуже...» Хорошо, что я все-таки выгнал зайца на просеку, хорошо, что сын стрелял (впервые на засидках!), хуже было то, что он стрелял второй раз — значит, первым был промах... Я подбежал к месту засидки и увидел перевернутое кресло. Кости рядом не было. Я увидел его в посадке — он возился с ружьем, наверное, перезаряжал.
—    Стой! — заорал я. — Где он? Куда пошел? Стой! Следы смотри! Не топчи! Подожди.
Я увидел перед перевернутым креслом выбитую в снегу дробью черную проплешину. Та-ак, первый выстрел нашелся. Я взял след рядом с черной дырой и помчался по нему в посадку. Но следов было много, слишком много, и я скоро потерял нужный. Проклятая луна все никак не могла подняться повыше, проклятые деревья и кустарник были здесь слишком густые, и проклятый полуавтомат своим стволом как нарочно цеплялся за них раз за разом. Я почти взбесился, понимая, что зайца мы сейчас можем запросто потерять. А как мне нужен был именно этот заяц! Пробегая мимо Кости, я крикнул: «Иди по посадке и все внимательно осматривай!» — и помчался дальше, нагибаясь над каждым пятном, а отчаяние уже залезло в душу противным предчувствием. «Нет ничего — ушел, нет ничего — ушел», — стучало в мозгу оглушающим колоколом.
И вдруг сзади крик:
—    Вот он!!!
Не веря ушам, я обернулся.
—    Где?! Стреляй!
—    Да вот он! Готов! — и я увидел, как мальчишеская фигура в длиннополой шубе поднимает за задние лапы из снега темного зайца, и он такой длинный, длинный, большущий заяц, и я все-таки сделал все, что мог, чтобы сын его добыл.
Потом, не сразу, Костя сознался, что все-таки спал в своем кресле, убаюканный тишиной теплой зимней ночи, — даже мой выстрел не разбудил его, и лишь крик заставил открыть глаза, когда заяц был уже рядом. Но надо отдать должное стрелку: промахнувшись спросонок в подбежавшего к ногам русака, он вскочил, опрокинув глубокое удобное кресло, и вторым выстрелом все же достал зайца, развернувшись на пол-оборота. Ночью, среди деревьев, это не так просто сделать.
Я, правда, скрыл он него, что стрелял в этого зайца до него — так, мне показалось, будет лучше, — но это только до того момента, когда он прочтет этот рассказ. Главное же было достигнуто — сын рвется на засидки и непрерывно спрашивает меня, когда же снова выпадет снег.
Ну что я могу ему ответить? Только то, что снег все равно когда-нибудь выпадет, и тогда мы обязательно поедем на эту тихую, непоказушную охоту.

Зарегистрирован: -- ICQ: {icq}
Группа: Гости
Публикаций
Комментариев
Очень интересный рассказ, читал его еще в журнале охота и охотн. хозяйство. После его прочтения душа рвется на засидки!!!
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: