Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Армагедон

Игорь АЛЁХИН
Кажется, в основу очерка со столь категоричным названием должно было быть положено некое неординарное событие, нечто из ряда вон выходящее, может быть, — пророческого толка или даже мистическое. Однако на самом деле ничего подобного не произошло—я просто построил лодку. Вообще-то лодка в моей охотничьей жизни всегда занимала значительное место как часть экипировки, и первое резинотехническое изделие под названием «Омега» появилось у меня как бы не раньше, чем ружье. Прослужила надувашка верой и правдой тринадцать лет, получив за это время единственный прокол тройником вылетевшей из щучьей пасти блесны, и была благополучно продана куму Петру за тридцать рублей при первоначальной стоимости восемьдесят. Помоему, прошедшая «Крым и Рим» «Омега» и сейчас висит у него в гараже в боеспособном состоянии, несмотря на то, что Петр Константинович, обладающий весьма деятельным характером, проделывал с посудиной всевозможные эксплуатационные экзекуции.
 Он, например, считал нормальным проплыть на «резинке» километра четыре в дальний конец довольно глубокого лимана, затащить лодку на залом бамбукообразного тростника, взгромоздиться на нее сверху и стрелять уток из этого орлиного гнезда, ничуть не смущаясь возможностью выбираться обратно на проколотой «Омеге».
Я же к тому времени приобрел себе изделие Новосибирского авиастроительного завода — «складную килевую охотничью гребную» лодку без названия — и хоть сейчас готов отвесить низкий поклон ее конструкторам и производителям, настолько лодочка оказалась удобной, практичной и быстроходной. Ее без труда можно было протащить через заросли камыша, пронести километр-два, повесив на плечо, — при своей грузоподъемности она не весила, кажется, ничего. Под веслами лодка легко шла километров шесть в час. Собственно, почему «шла»? Она и сейчас мне служит, и, дай Бог, не последний год.
Но пришло время, когда мне показалось, что пора обзаводиться мотором. Весла веслами, а карбюратор все же позволяет, как говорится, расширить горизонты... С движком вопрос решался однозначно — его можно было только купить, тогда как лодку все же можно было изготовить собственными силами, ставя во главу угла минимум материальных затрат.
Правдами и неправдами раздобыв две девятиметровые дюралевые поливные трубы-двухсотмиллиметровки, разрезав и раскатав их на вальцах, выкроил, не утруждая себя консультациями с журналом «Катер и яхты» (о чем впоследствии пожалел), заготовки и при помощи газовой горелки и алюминиевого флюса сваял лодочку чуть более трех метров длины, с транцевой доской и закрытым кокпитом. Раскрашенная камуфляжными разводами моторка после регистрации в Приморско-Ахтарске получила бортовой номер, но мне этого показалось мало, и я сам присвоил ей название, хорошо помня известную многим любителям мультфильмов фразу: «Как вы яхту назовете, так она и поплывет». Я аккуратно вырезал еще один трафарет и белоснежной краской отпечатал на камуфлированном борту латинским шрифтом слово «Армагедон», не зная, что допускаю ошибку.
Испытания — ходовые, на непотопляемость и устойчивость — прошли на местной речке с оценкой «отлично» — может оттого, что председателем приемной комиссии был сам конструктор и изготовитель в одном лице. Эстетические требования были отнесены к несущественным, учитывая, что «Армагедон» являлся опытным образцом, был, так сказать, прототипом. По внешнему виду, особенно носовой части, лодка напоминала нечто среднее между утюгом и немецким линкором «Тирпиц», сходство с которым должно было еще более усилиться, стоило мне, как бывалому мореходу, закурить сигарету, а сыну, находящемуся на борту в качестве пассажира, — взять в руки ружье.
Вскорости подошло время открытия охоты на водоплавающую дичь. Сакраментальный «остапвишневский» вопрос — «куда ехать?» повис в воздухе. Сослуживцы-охотники заговаривали со мной об этом со сложной смесью зависти, пренебрежения и себялюбия в голосе. Многие из них с удовольствием составили бы мне компанию в плавании по Азовским плавням — я не скупился на яркие выражения и захватывающие эпизоды с тучами уток на взморье и килограммовыми окунями, рвущими друг у друга блесну, — но все они понимали, каких расходов это стоит, и отводили глаза, многозначительно вздыхая. Кое-кто, совершенно уж конкретный, говорил: «Если б точно знать, что набьешь и наловишь, тогда б я поехал...» Боже мой, говорил я себе, Боже ш ты мой... Где, где те люди, с которыми я мог бы общаться? Для которых охота — это не только «дебет-кредит»?
И тем не менее на открытие охоты я поехал с компанией. Так получилось. Родственник по жене, Виктор, по давней договоренности приехал из Краснодара в пятницу утром с четырнадцатилетними сыновьями-близнятами, чему особенно был рад мой сын Костя, который всего на год их моложе и который, чего греха таить, один на один со мной чувствовал себя несколько закрепощенным. Я видел его скованность и пытался решить проблему несколькими способами, одним из которых были совместные охоты с его ровесниками. К тому же в нашей компании оказался еще один экипаж: сослуживец, которому супруга в качестве поощрения за ударный труд в домашнем хозяйстве разрешила ежегодный вояж в плавни, ехал тоже с сыном.
Сборы заняли больше времени, чем я предполагал, но все же до обеда успели выехать. Кортеж состоял из трех машин. Впереди ехал я в до отказа забитой охотничьим скарбом «Ниве» с пятнистой лодкой наверху. Сзади рулил Виктор на белоснежной «Волге», через стекла которой просматривались веселые рожи его сыновей и моего Кости. Замыкающим шел на алой «пятерке» сослуживец с сыном и включенным в последний момент в состав экспедиции моим кумом Сергеем, для которого решающим фактором его участия в поездке явилось то обстоятельство, что его родной брат, по профессии водитель, выделил ему канистру бензина.
Конечной точкой маршрута должен был стать лиман Кущеватый, богатый, по слухам, рыбой и дичью, правда, самой простецкой — лысухой, но по нынешним временам уже и лысуха стала считаться дичью, хотя на моей памяти сравнительно недалекие годы, когда птицу эту били ну разве что вынужденно, а табуны ее черным покрывалом крыли большие лиманы... Шум вспугнутых стай был сравним с лавиной. Приехав охотиться, скажем, в район Рясного или Бурлуцкого лимана, кашкалдаков этих можно было набить при наличии лодки не одну сотню. Только кому это было нужно... В настоящее время, по чисто арифметическим подсчетам, количество лысухи, по-моему, сократилось в плавнях в сотни, если не в тысячи раз! И никто, кажется, этот вопрос не объясняет. Такая вот неприметная черная эта птица...
А выбор мой на Кущеватый пал не случайно. Еще летом один мой знакомый, вспоминая прошлогоднее открытие, на вопрос, как, мол, охота на Кущеватом, удрученно-восторженно произнес:
—    Это не охота. Убийство.
—    В смысле? — посмотрел я на его округлое лицо.
—    В прямом смысле натуральное убийство. Расстрел, — улыбнулся он. — Миллион лыски, миллион охотников, три миллиона выстрелов.
—    А рыба?
—    Рыбы полно. Мы сеть ставили, ну ее, конечно, моторка порвала: там на моторах пьяные носятся с ночи до ночи, лыску гоняют, — так даже в обрывках мы килограммов пятнадцать карася и красноперки насобирали. Окуней и щучек.
—    Ну а охота?
—    Утки немного, можно сказать — мало, или места надо знать... У меня жинка лыску не приемлет, так я просто с десяточек убил — раздать знакомым. Там ее на моторах — страсть как лупят.
—    Так а вроде... нельзя ведь с лодки с включенным двигателем...
—    Ну, — понимающе развел руками знакомый, — может, местные... Им же все можно, знаешь?
Я согласно покивал — что же делать, мол... Все мы знаем.
Дорога оказалась длинной. Дул очень сильный и очень холодный северо-восточный ветер, но светило яркое, блистающее солнце, и хотелось верить во что-то хорошее. В удачу, например. Но после станицы Каневской, куда я заехал купить пленку для фотоаппарата, мы заплутали, проскочив нужный поворот. Почувствовав, что еду не туда, я остановился и стал объяснять сгрудившимся компаньонам, что сам здесь впервые и дорогу знаю по рассказам — «а сами знаете, как у нас могут объяснять...». Было очень холодно для сентября — из-за неожиданного не то циклона, не то его антипода. По небу летели рваные тучи, солнечного света убавилось. На мой вопрос — куда мы едем? — водитель притормозившего грузовика указал пальцем — «там Чепигинская». В родную станицу славного атамана Чепиги нам «триста лет было не нужно», поэтому пришлось поворачивать, мерить обратно пройденные километры! Поэтому, когда мы наконец свернули с асфальта на свеженакатанную грунтовку и пристроились в хвост трактору, тащившему за собой прицеп, я вдохнул с облегчением. В прицепе перекошенной стопой лежали лодки-подъездки, штук шесть, и в разные стороны торчали длинные деревянные скамьи, незаменимые на сельских свадьбах, к которым может быть приравнено и открытие охоты, надо полагать. Так что по всему выходило, что ехали мы правильно.
Черно-глянцевая дорога покатилась вниз, и сразу стал виден широкий свинцовый разлив лимана с извилистой каймой зелено-бурых камышей. На развилке дорог трактор поджидала бортовая машина, кузов которой тоже напоминал кадры из кинофильма «Табор уходит в небо». Я обреченно поехал следом за этими переселенцами. Они знали дорогу, я— нет, но надеялся где-нибудь отпочковаться от их компании. Лиман-то не маленький...
Совсем рядом с камышами в лесополосе был широкий разрыв, большущая клинообразная поляна заканчивалась у воды травяной дамбой, вокруг которой, словно зубы гигантского чудовища, залегшего под берегом, торчали редкие бетонные сваи. Трактор и грузовик поехали дальше, не остановившись, и я содрогнулся от радости. Хотя и понимал, что на нашу поляну могут до вечера приехать десять тракторов с прицепами и пяток тягачей-дальномерщиков.
По зеленой траве-мураве между редких акаций мы заехали в посадку и наконец стали окончательно.
Место оказалось довольно уютным, благо от ветра его прикрывал высокий косогор. Пирс, на котором мы оказались (так называли его местные), пока был заселен мало. У самой воды стоял неприкаянный желтый «Москвич», да рядом с нашей стоянкой пировала компания о двух «Жигулях». Приехали они значительно раньше нас, потому что один их товарищ уже не подавал признаков жизни, уткнувшись лицом в траву. Но я хорошо понимал, что обстановка к вечеру может очень измениться, и на всякий случай обдумывал план передислокации вдоль береговой линии. Судя по всему, на новой стоянке для выхода к воде пришлось бы ломать проход в тростнике — двадцать, тридцать, пятьдесят метров... А тут чистый берег, удобная дамба — «пирс!» — и рыбку можно половить, наверное... И я остался. Точнее, все мы остались. Я вроде как за главного, потому что из взрослых Виктор-краснодарец был гостем и в общем-то не охотником, кум Сергей Георгиевич был страстным охотником, но по доброте и восторженности характера большую часть времени на охоте в плавнях проводил в невменяемом состоянии, не расчехляя свой новенький бокфлинт, а последний, сослуживец Саша, был из числа людей, которые очень мало говорят, но очень много делают, пока говорят другие. Кроме того, он охотился всего третий сезон, был, так сказать, начинающим. Мой охотничий стаж составлял почти тридцать пять лет, я много проблукал в камышах Приазовья, меня не так уж легко можно было споить, и в конце концов в эту дыру всю компанию затащил я. Я был опытен и предусмотрителен, поэтому собрал вокруг себя четверых несовершеннолетних и сказал:
—    Скоро, хлопцы, здесь будет очень много взрослых мужиков, многие из них будут очень пьяными и будут много и громко материться. — Я сделал паузу и стал думать, что же я все-таки хочу сказать по поводу этого, действительно... Но меня выручил мой молчаливый сын.
—    А мы не будем слушать! — выпалил он решительно.
—    О! — обрадовался я. — Именно. Ну не убивать же этих скотов?..
Обустройство лагеря заняло полчаса. За это время машин и людей на полуострове прибавилось. Затрещали акации в посадке, задымили костры. Кто-то уже истерически хохотал. У наших соседей гориллоподобный парень с лицом Терминатора, схватив за ноги, заботливо оттащил павшего товарища подальше от тлеющих углей. «Пойдем на лиман глянем», — сказал я Виктору-
Пока шли к бывшему пирсу, на поляне, рыча двигателем, остановился бортовой КамАЗ, и камуфлированные люди из подъехавших легковушек стали выгружать из него лодки и мебель.
Трапезничать на расстеленных на траве плащах давно стало не модно.
По Кущеватому гуляли серые волны! Лиман был километра два-три в ширину и раза в четыре больше в длину. Кое-где от середины до противоположного берега поверхность россыпью точек усеивали стаи лысух числом в несколько сотен. Я вообще-то ожидал большего.
—    Глянь, сколько лыски, — улыбнулся добродушный Виктор.
—    Немного, — покачал я головой. — Судя по рассказам и сведениям прошлых лет, птицы должно здесь быть ну хотя бы раз в десять больше.
—    Нам хватит! Че нам, на шулюм не хватит, что ли?
—    Да о чем речь... Я просто пацанам хотел показать — пусть популяют хоть по лыскам вволю. Если так дело пойдет и дальше, лет через десять даже вот это, — я ткнул пальцем в лиман, — им только вспоминать придется...
Через лиман шла моторка, разбрызгивая белые усы волн бортами. Стаи лысух разбегались по ее ходу, перемещались. Пролетело несколько стаек уток, по виду — красноголовиков. Продрогнув на ветру, мы вернулись к машинам. На стане все было уже обустроено, лишь Сергей возился с палаткой. У него была отличная палатка, устанавливающаяся без кольцев и веревок — посредством пружинящих стальных дуг, защелкивающихся изнутри по типу зонтика, но сделать это оказалось не так просто. Сейчас Сергей Георгиевич, стеная, ворочался внутри брезентового балахона, вспоминая мать палатки, конструктора и изготовителя поочередно.
—    Сережа, — участливо спросил я, — не забыл ли ты правило, единственно при выполнении которого и ставится твоя палатка? Не забыл ли ты, как мы с тобой нарушили это правило и битый час барахтались в темноте, пока не попадали и не уснули под грудой брезента?
«Да не пил я ни капли! — в бешенстве высунул голову в дверной разрез бывший капитан. — Просто она...» Он снова исчез, но минут через пять конвульсивных движений и стонов из дряблого брезентового конуса раздался щелчок и туго натянутая палатка предстала во всей своей рациональной красе.
Скоро все собрались за скатертью-самобранкой. Закусывая, я с интересом поглядывал на прибывающие экипажи, и особенно на лодки охотников. Мой «Армагедон» совсем недавно «сошел со стапелей», и страсть к судостроительству еще не полностью угасла у меня в душе. После трех стопок водки я даже утвердился во мнении, что на следующий год, учтя все недочеты в проектировании, построю новый ковчег.
Лодки появлялись из-за косогора на крышах авто или на прицепах, килевые и плоскодонные, транцевые и «обоюдоострые». Были и байдарочного типа, и одно фирменное каноэ. Расцветка плавсредства тоже не грешила однообразием. Здесь было все — от туманных разводов, сделанных при помощи пульверизатора, до экспрессионистской мазни половой краской по лягушачьим бортам. Больше всего мне понравилась зеленая ромбическая сетка из узких полос, перекрещивающихся на темном фоне: в камышовой стенке она, пожалуй, будет наименее заметной. Но вот поздней осенью, когда камыш пожелтеет... Так что на первое место по раскраске я уверенно поставил свое детище, на бортах которого красовался камуфляж штурмового вертолета МИ-24. Но когда мимо нашего бивуака протарахтел ЛУАЗ с лодкой наверху, я открыл рот. Виктор, не поняв моей реакции, с тревогой спросил:
—    Забыл ружья или патроны?..
—    Нет, Витя, — покачал я головой. — Оглянись и посмотри на всплеск человеческой фантазии.
Оглянулись за нашим столом все, даже четыре подростка.
На салатного цвета бортах посудины были нарисованы большие светло-серые гуси с красными лапами и носами, как на лубочных картинках. Между гусями равномерно красовались оранжевые круги величиной с апельсин. Все это омывалось волнами в виде извилистых синих линий. Кое-где для полной схожести с природным фоном были нарисованы пучки темно-зеленой травы.
—    А... эти... мандарины зачем? — спросил сослуживец, макая пучок зеленого лука в соль.
Я не сумел найти какого-либо ответа, поэтому в свою очередь спросил:
—    А гуси?..
Бывший капитан пожал плечами, как человек, которого нельзя уже ничем удивить, а Виктор примиряюще поднял рюмку и генеральским тоном сказал:
— Ну... за гусей!
Потом мы всем скопом перетаскивали мою лодку и мотор к воде, затем мотор обратно к палатке, чтобы не украли ночью. Дальний пока свободный угол поляны заняла компания, прибывшая на двух «навороченных» «Нивах» и громадном перламутровом джипе.
Когда нам удалось уложить спать пацанов, было уже темно и неуютно. Вокруг гулял ветер, раздавались ржание и громкий мат, гудели паяльные лампы и слышался топот резиновых сапог.
Утомленные долгой дорогой компаньоны скоро заснули, не обговорив толком наши утренние действия. Утомленный совсем по другой причине бывшии капитан спал уже давно, и, глядя на его торчащие из палатки ноги, я опасался, что — мертвым сном. Отойти от тепла костра и проверить, так ли это, было лень, и я еще долго сидел в ночи, вздрагивая от взрывов гомерического хохота, раздававшихся из темноты, и тупо убеждал себя, что приехал в это исключительно богатое кашкалдаками место единственно, чтобы угодить товарищам, потому что утку на открытие искать — дохлое дело, а лыска — вот она, пожалуйста, бей, коли желание есть. Потом, завернувшись в плащ, заснул, привалившись к стенке палатки.
Проснулся, как показалось, рано. Было темно, но я сразу увидел, что одной нашей лодки нет. Украли? Вряд ли... но все может быть. Вставать не хотелось, будить ребятню — жаль, капитана — бесполезно. Ветер так и дул, холодный, надоедливый, неуютный. Я подошел к «Волге» и позвал Виктора. Он вылез, открыл багажник, и в его освещенном лампочкой нутре я увидел то, против чего перспектива плыть сейчас с полусонным сыном в лодке по волнам ветреного лимана показалась просто глупой. Свертки с закуской лежали аккуратно между блестящих боков бутылок с пивом. Безусловно, будь я один — непременно поплыл бы на охоту, но с ребятней сонной...
—    Лодки одной нет, Витя, — сказал я, открывая захолонувшее пиво.
—    Как — нет? — зябко поежился он.
—    «Армагедон» и моя складная тут, а Сашкиной нет.
—    Надо ему сказать...
Я подошел к машине сослуживца и постучал в окно. Дверь открылась, высунулась голова его сына.
Армагедон

—    Привет, позови батьку.
—    А он уплыл давно, — сказал Ярик.
—    Куда уплыл? — тупо спросил я.
—    В лиман. На охоту.
—    А нас чего не разбудил?
—    Я не знаю. Действительно, откуда ему знать.
Тихонько протащил лодку, погрузился и... Ну-ну.
—    Он давно на охоте, Витя, — сказал я, подойдя. — За его лодку не надо беспокоиться. Молодец. Я сплю чутко, несмотря ни на что, — так сумел не разбудить, заботливый... Вот увидишь, будет говорить, что будил, кричал, а мы — ни бум-бум.
—    Да я-то в машине, только дверь открой — проснусь... — развел руками добродушный Виктор.
—    Ну и что — поплывем? — провокационно спросил я.
Кроны акаций шумели под напором ветра, порывом разметало искры непрогоревшего за ночь полена.
—    А ты как? — смущенно улыбнулся Виктор. Он вобщем-то был неохотником.
—    Да я в этих лиманах уже тридцать лет... мне оно, знаешь...
—    Не, но разбудить он должен был — вместе же приехали!
—    Конечно, закон — проснулся первым, разбуди товарищей, а там уж кто как хочет.
На лимане грохнул приглушенный ветром выстрел, еще один, потом дуплет.
—    Началось, — кивнул я в ту сторону. — Мы вот что сделаем. Дождемся, пока хлопцы проснутся — бо на моего Костю, если не выспится, смотреть не моги — мрачный и злой, как шершень, — а потом я возьму его и одного твоего хлопца на «Армагедон», ты с другим — на моей складной лодке — и поплывем потихоньку, глядишь, и нам чего перепадет.
—    Согласен, — улыбнулся родственник. — А то ночью плыть... да еще с пацанами... Еще застрелят! А мы пока пивка, да? И позавтракаем...
Выстрелы на лимане участились, стреляли уже со всех сторон. Восток быстро светлел, и стрельба нарастала.
Мы завтракали, наслаждаясь своим благоразумием, и часа через полтора, когда канонада стала стихать и совсем рассвело, проснулись наши сыновья. У них было сложное состояние — вроде как спросонок не могли понять, почему они не на охоте.
Но через полчаса, сбросив с себя расслабленность и вальяжность, навеянные завтраком, я погрузил всех в лодки и погнал в рябой от волн лиман. Мой «Ветерок» заурчал было бодро и деловито, но скоро стал захлебываться, наматывая на винт водоросли. Приходилось лавировать среди пятен куширя, покрывавших весь обмелевший лиман. Лодка Виктора отдалилась, а мы приткнулись к кусту камыша и выжидательно уставились в разные стороны. На нас стали налетать перепуганные лысухи, я три раза промазал и передал инициативу хлопцам, а сам занялся мотором, недоумевая, почему конструкторы-изготовители оставили четырехмиллиметровый зазор между фланцем редуктора и ступицей винта, куда беспрепятственно заматывались водоросли, и если просто с лопастей сбросить их было нетрудно, то из этой щели приходилось выковыривать ножом. Я знал, как устранить этот зазор самому, вытачив специальную втулку, но не понимал, почему это не делает завод, выпускающий «Ветерки» уже не одно десятилетие. Я знал, что выпущена специальная книга о том, как улучшить параметры мотора руками владельцев-умельцев, с описанием нескольких полезных приспособлений. Выпустить книгу о переделках, оказывается, гораздо легче, чем в заводских условиях выпускать качественную продукцию. Странен все же русский человек, которому вечно кто-то мешает нормально жить. А если уж ну никак в этом никого обвинить не удается, в качестве аргумента беспутства и расхлябанности приводится загадочная русская душа.
В это время Косте удалось сбить красивым боковым выстрелом пролетавшего кашкалдака, птица упала метрах в тридцати от лодки, вынырнула и стала отплывать. Подранок, черт... Пацаны открыли беглый огонь по беглецу, но поразить мельтешащую в волнах голову не могли. Крикнув: «Не стрелять!», я дернул шнур, завел мотор, и скоро первая пацанячья добыча оказалась в лодке. Тут же стрелки мои захлестали выстрелами пару лысух из оказавшейся поблизости стайки. Пришлось догонять и этих.
Неподалеку в закрайках камыша маячили фигуры охотников в лодках. Мне было ужасно неловко мотаться по плесу у них перед носом, да еще браконьерствуя, — ведь мы стреляли с лодки с невыключенным мотором, но кто-то из соседей подбодрил нас криком: «Давай-давай, гоняй их!» Получалось, что моя роль загонщика их устраивала. Я стал раздумывать, будет ли считаться браконьерством, если гонять на моторе стаю лысух, выключать двигатель, отстреливать боекомплект, снова заводить и так далее. Ведь самого факта стрельбы с невыключенным мотором не будет. Но все равно было неуютно — и от пронизывающего ветра, швырявшего сорванные с волн брызги в лодку, и от этой дурацкой охоты с ревом двигателя, с бесконечным распутыванием водорослей на винте и дерганьем заводного шнура. Я нервно поглядывал по сторонам. На противоположном конце водной гребенчатой глади носилась моторка с «Вихрем». Видно, что это были профессионалы. Стоило мотору завыть от перегрузки, намотав на винт водоросли, рулевой мгновенно сбрасывал газ, поднимал резко винт из воды, давал прогазовку, и за кормой веером летели ошметки куширя. Стреляли они двумя бортами и часто подбирали добычу. Но жались к камышу, а потом вдруг куда-то исчезли.
Я как раз медленно, как позволял забитый травой винт восьмисильного «Ветерка», подбирался к болтающейся на середине лимана стае кашкалдаков, когда увидел несущийся нам наперерез катер. Одного взгляда на его пассажиров было достаточно, чтобы понять, что веселая наша стрельба подошла к логическому завершению. На головных уборах сидящих в катере троих мужчин сияли золотом кокарды.
Я крикнул целящемуся в лысух и ничего не ведающему Константину: «Не стреляй!» и «Опусти ружье!», заглушил двигатель, закурил сигарету, понурил глупую голову и стал ждать. Было понятно, что одной ногой я уже стою в дерьме. Я придержал борт мягко ткнувшегося в нашу лодку катера и, не зная, что буду говорить, тупо смотрел на их сорокасильный «Меркурий», сверкавший черным лаком. От такого не удерешь, даже повесив шесть «Ветерков» на корму... Приехали, как говорится. Ох как стыдно... На кой черт сдались мне эти лысухи! Я поднял глаза и увидел, что один из сидящих в катере — мой хороший знакомый. Несколько мгновений мне казалось, что я сплю или мне срочно нужны шиферные гвозди, потому что этот человек никак не мог быть на этом проклятом лимане, встречались мы за сотни километров от этого места. И все же это был он.
—    Что же вы делаете? — вместо приветствия спросил он.
—    Да вот... э... — проблеял я. — Проспали с ребятами... ну... вот решили пяток лысок на шулюм... Мы сейчас домой, и все, и никогда...
—    Вы что, не знаете, что с мотором стрелять нельзя? — официальным тоном продолжал знакомый. Два его напарника хранили молчание.
—    Знаем, — виновато с кислой улыбкой промямлил я. — Черт попутал... лукавый... если бы не проспали...
Повисла неловкая пауза.
—    Мы сейчас строго — на берег, — заискивающим тоном пробормотал я.— Если что... к нашему шалашу... мы вон возле пирса...
—    Да видели мы ваш шалман — сто человек и ни одного трезвого.
Я поскреб голову. Их рулевой, все так же не говоря ни слова, даже не улыбнувшись, опустил двигатель, завел его, и через несколько секунд мы остались посреди лимана в одиночестве.
—    Ну че, можно стрелять? — спросил сын.
—    А? — оторопело отозвался я. — Стрелять? Какой там стрелять, тикаем со всей скоростью, на которую способно это гениальное творение конструктора Фишбейна!
На берегу нас поджидал тоже вернувшийся с лимана Виктор.
—    А мы только одну, улыбнулся он. — На веслах не догонишь, мы вдвоем — тяжело. Видели, как к вам моторка подъезжала, — че они?
—    Да так, поинтересовались, как настроение, не перегрелся ли мотор...
—    А! — осторожно кивнул Виктор.
Подъезжали другие лодки. Охотники
выгружали связки пепельно-черных лысух. Кто-то швырнул на берег баклана.
—    Семеныч! — заорал рыжий парень. — На кой хрен он тебе.
—    Шулюм будем варить, — осклабился скуластый хитроглазый мужик. — Я ничего не пропускаю, сам знаешь... За утро, кроме лысок, три чайки, две цапли и ворона.
—    Гы-гы-гы, — заржал рыжий. — О це тренировка! А этих — нырцов — бьешь?
—    Шо о так пищат — пи-пи-пи? А як же! Я их, подлюк, настреляв штук пять. Там и бросил — шо с них возьмешь, шкура да рыбья вонь.
—    А я зайца долбанул, — сказал подошедший дородный мужчина. — Ночью еще. Те мужики, что за нами табором стоят, тоже ночью с фарами мотались... Ну они дают — всю ночь гай-гуй!
—    А че — отдыхают люди... Так и надо.
Вернувшись на стан, Виктор занялся приготовлением обеда, ребятня ускакала побродить вдоль берега лимана. Сослуживца с охоты еще не было, а экскапитан так и спал в палатке. Я решил пройтись — от нечего делать.
Поляна представляла собой подобие свалки. Всюду валялись пустые полиэтиленовые бутылки из-под различных напитков, стеклянные и жестяные из-под водки и пива, множество другого мусора, кучи содранных с лысух шкурок вместе с перьями, кое-где на ветках висели выброшенные птичьи кишки. Я шел вдоль лесополосы, минуя одну стоянку первобытных людей за другой. Я поражался количеству мусора, которое может оставить и разбросать каждая из компаний. Но то, что я увидел, отойдя от нашего табора метров на пятьсот, все равно было вне конкуренции.
Еще издали на бетонированном поле был заметен стеклянный блеск. Подойдя поближе, понял — это тир. Метрах в сорока от лесополосы сверкал ряд из двух десятков разбитых бутылок, поближе к деревьям осколки стекла усеивали землю широко и равномерно — этих били влет.
Но бивуак был пуст (компания по какой-то причине покинула его), и я подошел ближе. Здесь было что посмотреть. Место отдыха даже огородили: по периметру, прицепленные к деревьям, на ветру трепыхались вереницы флажков на шнурках, в два ряда. Флажки были бумажные, фирменные, красочные, с надписями «Тампакс» и «Ол дейз». Посреди вытоптанной и порубленной поляны в лесополосе красовалось кострище. Над ним, погасшим, проткнутое палкой-шампуром на рогульках висело темно-красное слегка обугленное тело животного. Я сразу не смог определить, кого жарили охотники, но, подняв глаза, увидел на соседнем дереве лисью лапу с неснятой шкуркой и догадался. Лапа схвачена веревочной удавкой — здесь шкурили... До открытия на пушного было два месяца, но зачем людям невылинявшая шкура, понять можно, с трудом, но можно, а вот для чего они жарили лисью тушку...
В лесополосе валялись кучами бутылки, куски хлеба и пустые полиэтиленовые пакеты всевозможных цветов. Никто не сделал даже попытки собрать все это хотя бы в одно место. На молоденькой акации, зачем-то искромсанной топором, висели мокрые свитер и брюки, в другое дерево был воткнут забытый нож. Чего я тоже не смог понять — так это то, что люди оставили под одним из деревьев целый запас продовольствия: две буханки хлеба, несколько банок неоткрытых домашних солений-варений, большой кусок сала на полиэтиленовом пакете, нетронутые яркие бутылки кетчупов, полмешка картошки... Но сами ушли...
Я походил по стойбищу, повторяя как заведенный одну и ту же фразу: «Боже мой...», попинал сапогами банки и бутылки, хотел забрать нож, но вспомнил, что ножи и вилки подбирать по поверью нельзя, и пошел обратно.
Неподалеку от нашей стоянки в посадке темнел боком ЛУАЗ — тот самый, что привез лодку с нарисованными гусями. Лодка лежала рядом с машиной, и тут же на маленьком раскладном стульчике сидел пожилой охотник. Он подкладывал веточки в маленький костерок, над которым на проволочном таганке стоял армейский котелок, — наверное, с чаем.
Не знаю, зачем я остановился и спросил с улыбкой, но довольно печально:
—    Все могу понять, но вот для чего эти желтые пятна?.. — И я показал на нарисованные на бортах плоскодонки апельсины.
Охотник посмотрел на меня неожиданно очень добрыми глазами и спокойно произнес, словно ожидал такого вопроса:
—    Могу объяснить, ничего тут такого нет... Присаживайтесь...
Я увидел, что лет ему действительно немало. Почти дедок, хотя... Было немного неловко присоединяться к его компании — вроде как я сам напросился со своим дурацким вопросом... Однако, глянув в сторону нашего табора, я увидел, что пацаны еще не пришли, Виктор возится у костра, — и, подойдя к дедовскому костерку, присел на предложенный стульчик. У него и бутылочка была — открытая, но нетронутая! Дедок словно ждал меня — или кого-нибудь еще... Когда он начал наливать, я не стал махать руками и отказываться, потому что это выглядело бы показушно, а без улыбки покусал заусеницу на пальце и сказал:
—    У нас этого добра тоже хватает...
—    Я понимаю, — улыбнулся охотник.— Этого-то сегодня у всеех... Как охота-то?
Я закусил тоненьким перышком зеленого лука и пожал плечами:
—    Да не знаю... все как-то... Я здесь впервые — не мои это места. Компанию привез — ради пацанов, думал охоту им устроить, пусть лысок набьют хоть... А утром так неохота было их будить! Позже на моторе выехали, а тут...
—    Да видел я, — улыбнулся он добрыми глазами. — Видел, к вам охотинспекция подъезжала — ну и как же она вас отпустила-то? Вы ж просто подарок им...
—    Да вот... — махнул я рукой. — Повезло, можно сказать — хорошие люди попались...
—    Хорошие люди попались хорошим людям! — засмеялся он. — Ну-ну...
С рябого от волн лимана долетали нечастые хлопки выстрелов. Кто хотел охотиться — охотился.
—    А лодка моя, — улыбнулся охотник, — это внучкина работа. Она у меня рисованье любит. Когда я начал было подъездок раскрашивать — она тут как тут: давай, деда, я тебе красиво сделаю. Ну — вот видишь... Переделывать не стал — ее, не дай бог, обидишь, а мне в принципе какая разница...
—    Да, — согласно кивнул я. — Ради детей чего не сделаешь. Только как их воспитывать, на чем? На каких примерах?
—    Ну-у, — неопределенно протянул мой собеседник и вновь наполнил стопки.
—    Я вот привез пацанов сюда на охоту, а что они видят вокруг? Хамство, тупость, цинизм, беспринципность...
—    А ты их еще на лодку с мотором — да за лысками! — поддел меня востроглазый дедок.
—    Да, — потупился я, — каюсь, грешен. Иной раз и сорвешься. Зло берет! На рыбалку приедешь — рядом в наглую шуруют хватками, накидями, сетями — в нерестовый период цедят судака, тарань... Сын так и спрашивает: «Пап, а мы не можем, как дяди, что это мы все с удочкой да удочкой?» Ну что я ему объясню? Что в наших плавнях делается, если вдуматься? Полный бардак и беспредел! Абсолютный!
—    Ой, да что ты! — улыбнулся дедок. — Оно, кстати, и раньше было — но не так. Не так явно и совсем не в таких масштабах.
Твоя лодка, кстати, как называется-то? — продолжил он, глянув на меня насмешливо-заинтересованно.
—    «Армагедон», — ответил я, закуривая. — Чтоб непонятней и смешнее было.
—    А ничего тут непонятного или смешного нет, — склонил голову охотник. — Сам-то знаешь, что означает это слово?
—    Конечно, — кивнул я. — Фильм видел американский, там к Земле несется астероид, при столкновении всем будет полный... дефолт. Так вот то ли этот астероид, то ли сам факт его столкновения и называется Армагеддоном — последний час нашей планеты, в общем.
—    Ну в принципе верно, — улыбнулся дедок. — Я тоже сразу понял. Я ведь учительствовал в школе почти всю жизнь, так что — понял. Да...
—    Ну и вот! — упрямо, словно алкоголик к водке, потянулся я к прежней теме. — Что творится в плавнях? Воруют абсолютно все — кто во что горазд! Любители стараются добыть больше, чем указано в путевке, — любым доступным способом, егеря их не проверяют, потому что им некогда — надо самим воровать, да еще обслуживать высокопоставленных воров, приезжающих либо отдыхать и при этом воровать, либо проверять ворующих егерей и при этом брать с них дань. Если кто-то кого-то ловит, значит, кто-то кому-то не угодил, или по дурости, вот как я сегодня вляпался. О, если б не случай, раскрутили бы меня на славу! Как же — выявленный факт браконьерства! Работа проводится!
—    А на деле, — печально покивал головой охотник, — все окончательно погрязло, и выхода не видно... Стрельба в плавнях круглый год — что он местным сделает, егерь-то? Жизнь ведь человеческая — ничего сейчас не стоит. А кроме того, у него кум, сват, брат — без работы... в общем, понятно.
—    А если вдуматься, какая это уникальная природная система, наши плавни. Сюда хозяина — господи, да тут рыбы и дичи кишело бы!
—    Хозяина... — с улыбкой почесал затылок дедок. — Где ж взять его? Не будет уже... Нация временщиков и социально активных идиотов — вот кто мы... Или вот — видел соседей наших? На джипах.
—    Точно, точно! — подхватил я. — И вот объясните мне — зачем мужику на джипе в триста тысяч рублей — бить в сентябре зайца? — Зачем?
—    Не зачем, — махнул рукой мой собеседник. — А почему. Потому что можно. Потому что за это ничего не будет. Зачем... Вот у меня зять был одно время гаишником. Ну, важный такой стал, при очках темных, с папкой... Как-то подвозил меня на «патрульке» легковой, а переезд закрыт, очередь машин стоит, так он всех объехал, всунулся под самый шлагбаум, а поезда нет, так он как газанет — и через закрытый переезд... Я ему: что, мол, спешим куда — вроде некуда? А он: да никуда, это, мол, я так, по привычке! Ха — привычка у него! Понял? А как выгнали из ГАИ, так опять стал в очереди перед переездом стоять, привычка делась куда-то. Зятек...
—    Ну и что же дальше ждет российское общество? — спросил я, вновь глянув в сторону суетящихся на берегу лимана людей. — Нацию!
—    Нацию? — изумленно посмотрел на меня бывший учитель средней школы. — Какую нацию? Вот это сборище деградировавших и бездушных циников можно назвать нацией? Да они сами не осознают себя нацией!
Глаза его разгорелись, какой-то яростный блеск мелькал в глубине их, и я понял, что пары алкоголя уже сделали свое дело. Но я и сам был не трезвей его.
—    Нация! — опять жарко заговорил мой собеседник. — Эта нация уже ни на что не способна! Вот сейчас нажрутся и будут выяснять, кто из них казак, фамилии будут приводить из истории, факты какие-то. А что толку? Все равно из их же разговора выйдет, что жить им не дадут проклятые евреи. Или армяне. Или еще кто-нибудь.
—    И ты, — вдруг весело почти заорал он, придвинувшись поближе, — еще спрашиваешь, что нас ждет?!
Дедок был пьян совсем немного, и глаза его смеялись, но каким-то горестным смехом.
—    Ты, который ответ на вопрос написал на собственной лодке! А я тебе по-простому, по-другому: эту нацию воров, дураков и проституток ждет полный...
Нехорошее матерное слово уже готово было сорваться с уст бывшего учителя, но в это время к нам подбежал мой сын, взволнованный больше обычного, и радостно выпалил: «Пап, мы фазана убили! Здорового!»
Я опустил голову и театрально обхватил ее руками. А дедок, на секунду запнувшись, со смехом закончил:
—    ...Армагеддон. А фазанов вообщето стрелять нельзя — но все их стреляют.
После этой охоты прошло несколько дней. Собираясь пойти просто погулять по городу, где в будни не бывает людской суеты, а светло-желтая листва платанов играет с солнечными лучами ранней осени, я услышал, как жена зовет меня к телевизору: «Посмотри, тут, кажется, про ваши плавни что-то показывают».
По центральному телевидению шел репортаж о рейдах по борьбе с браконьерством на Азовском море. Километры сетей, тысячи снятых крючьев, центнеры красной рыбы — все как обычно. Даже то, что рейд проводила не рыбинспекция, а пограничники и ловили они как раз ту самую рыбинспекцию, которая должна была ловить браконьеров, но вместо этого воровала рыбу сама, было не необычно. Я подумал: «А если теперь пограничники начнут браконьерничать — кто их будет ловить? ФСБ? Или обидившаяся на погранвойска коррумпированная рыбинспекция?»
Когда мы с женой зашли в маленькое кафе, где готовили вкусные чебуреки и торговали спиртным на разлив, там было безлюдно. Пока супруга разговаривала со знакомой продавщицей, я от нечего делать разглядывал полки с напитками. Одна бутылка привлекла мое внимание. На красивой каплевидной посудине, на этикетке с золотыми вензедями сияло золотом же отпечатанное слово «Армагеддон». Я попросил посмотреть.
Вино было не виноградным, а приготовлялось, как указывалось, по оригинальной технологии из отборных плодов садов Кубани... далее по тексту. К ужасу жены, я купил эту рифленую бутылку. Потом уговорил ее сесть за столик, принес блюдце с горячими чебуреками, истекавшими мясным соком, и, указав на название вина, заставил выпить две рюмки. Вино по вкусу напоминало известный напиток «Амаретто».
Когда вино почти закончилось, я еще раз глянул на этикетку и увидел, что слово «Армагеддон» написано с двумя «д». А в названии лодки стояло одно. Выходит, я ошибся.

Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: