Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Просто удачный день

Почему-то укоренилось мнение, что в каждом заповеднике полно зверья и, если пересечь его границу, живность будет попадаться на каждом шагу. В какой-то мере это справедливо по отношению к очень небольшому числу заповедников, где высокая плотность зверей в значительной степени создана и поддерживается искусственно. В огромных же северных или сибирских таежных заповедниках можно проходить не один день и не встретить ни разу более или менее крупного зверя или птицу. Разве что белка метнется вверх по стволу ели, заверещит бурундук либо рябчик перепорхнет с ветки на ветку. И это естественно, потому что зверя и птицы в заповеднике столько, сколько должно быть. Даже там, где животных относительно много, их надо еще суметь видеть. Зверь и птица зря не показывают себя человеку.
Как-то в конце июня (это было в Печоро-Илычском заповеднике) пошел я обычным маршрутом на фенологические наблюдения, отметить, что изменилось в природе.
Было пасмурно, тихо и довольно тепло, хотя навстречу тянул легкий сиверок. Тропа маршрута проходила по просеке «север-юг», то пересекая залитое водой болотце, то поднимаясь в сухой бор-беломошник, то прижимаясь к приречному сырому ельнику. Все было как обычно. Но разве может природа быть всегда одинаковой? Что случилось здесь минуту, секунду назад, не повторится никогда. Многого и не увидишь, даже если это произошло где-то совсем рядом с тобой. Медведь ли перешел просеку за твоей спиной и посмотрел тебе вслед, глухарка, может, затаилась на гнезде недалеко от тропы, да так и не сорвалась с него, хотя наверняка слышала твои шаги. Ты же ничего об этом не знаешь, да и не узнаешь никогда.
Однако бывают и другие дни, и тот день стал таким.
Спускаюсь по пологому пригорочку в бору. Белый ягель отсырел и не ломается под ногами, не трещит, а просто мягко и упруго сминается, а потом распрямляется вновь.
За стволиками березок и сквозь их молодую листву мне вдруг померещилось впереди, метрах в двадцати, на маленькой болотинке какое-то шевеление. Когда идешь по лесу, а тем более по тайге, все чувства твои обостряются — и зрение, и слух, и даже обоняние. Однако самое главное — это интуиция, твое шестое чувство. Порой, еще не видя и не слыша зверя, вдруг понимаешь, что он совсем где-то рядом. Может быть, так действует на тебя его взгляд, когда он увидел тебя, а ты его еще нет? Чувствует ли так зверь присутствие человека?
Вот и сейчас, еще до того, как поймать глазом это шевеление, я почувствовал там присутствие живого. И не ошибся — метрах в тридцати от себя я увидел огромного лося. Бык! Он стоял в воде по «лодыжки» и что-то выбирал из водяной растительности своими толстенными губами.
Увидел он меня на мгновение позже, чем я его, и на две-три секунды замер, повернув ко мне голову. За эти секунды я хорошо рассмотрел его. Мощная шея, большая «серьга» под подбородком, высокая холка. Ну и, конечно, рога! Толстые, словно в коричневом бархате, еще короткие, но уже угадывалась в них будущая настоящая корона.
Но это уже был летний лось, не такой, как в конце осени, когда накоплен жир, когда зверь готов к долгой и суровой северной зиме. Сейчас он смотрелся каким-то похудевшим. Шерсть у него была не темно-коричневой, как зимой, а гораздо светлее, с влажными пятнами линьки.
Наши взгляды встретились, и лось, разбрызгивая чистую воду болотца, побежал будто нехотя влево через просеку и исчез. Только мелькнули за стволами сосен раз-другой длинные белые ноги. Следы его на просеке заплывали водой, а на месте кормежки я обнаружил множество вахты-трилистника. Лоси любят это целебное растение.
Всего несколько секунд я видел лося, но помню его и сейчас, величественного и спокойного. Он явно не испугался меня, а просто ушел в сторону, словно я был ему неприятен.
Через полкилометра — новая встреча.
Когда бор начал редеть, под ногами опять стала появляться вода, а впереди уже светлел простор Гусиного болота, передо мной вылетел петушок белой куропатки. Если бы он даже просто взлетел, треща крыльями, я все равно вздрогнул бы от неожиданности, задумавшись о чем-то совсем не таежном. Но он, негодяй, взорвался из-под моей ноги, словно разноцветная петарда,— белое, коричневое, пестрое! —да к тому загоготал по-куропаточьи во весь голос. Ни с чем не сравнишь весенний гогот или хохот куропача! Это надо слышать и услышать именно в такой ситуации. У меня сердце зашлось и буквально провалилось в пятки. Я тут же сел на ближайшую валежину — ноги не держали совсем. Руки тряслись, когда я закуривал сигарету. Даже не мог сначала попасть горящей спичкой по ее кончику, но потом справился, отошел.
Куропач пролетел вдоль просеки, часто работая крыльями, иногда планируя и как бы переваливаясь с боку на бок. Метров через семьдесят он тоже уселся на валежину и, подняв головку с красными бровями, стал прохаживаться по ней туда-сюда. Вид у него был победительный. Потом он соскочил и исчез среди кочек и кустиков багульника.
Да! Нельзя забывать, что ты в тайге, а не у себя на огороде. В тайге можно расслабиться только в избушке, да и то не всегда.
Маршрут оканчивался на Гусином болоте. Там, на самом краю леса, на сухой песчаной поляне стояла избушка. Она мне очень нравилась. Ничего в ней особенного и не было. Маленькая, неказистая, но самая симпатичная избушка из всех, которые я видел и в которых когда-либо ночевал. Трудно сказать, почему она так пришлась мне по душе, да и не только мне. Может, потому, что стояла в высокоствольном бору-беломошнике, а белые ягельные поляны далеко просматривались от самой ее двери. Может быть, и потому, что с этого места за бронзовоствольными соснами открывалось Гусиное болото — полтора километра до той стороны, синеватой полоски леса, и больше двух — вширь. Из этого огромного пространства всегда тянуло запахом сфагнума, цветущего багульника и торфяной сырости. Кое-где по болоту торчали корявые сосенки, а на их сухие вершинки присаживались с тоскливыми свистами-трелями кривоклювые кроншнепы.
Рядом с избушкой когда-то устроили столик с двумя скамеечками, и можно было подолгу сидеть, облокотившись о серые доски с бегающими по ним рыжими муравьями, смотреть в простор болота, слушать свисты кроншнепов, шумящие кроны сосен над тобой и неназойливое зуденье комаров, которых отгонял прохладный ароматный ветерок.
Я уселся на скамеечку и в бинокль стал осматривать болото, как говорится, на предмет обнаружения какой-нибудь живности. Я вел его справа налево медленно-медленно. Виднелись темно-зеленые мочажины, дальние сосенки, а над ними изредка — стрижи да кроншнепы. Стрижи в этот серый день носились невысоко над болотом. Летающие насекомые, пища стрижей, отсырев, высоко подняться не могли. За ними и стрижам пришлось снизиться из поднебесья, где они в хорошую погоду летают и кормятся, почти до самой земли. Это предвещало дождь.
Когда я осмотрел уже почти все болото, в поле зрения моего восьмикратника словно вплыл северный олень. Бык! С большими уже рогами! До него было метров сто. Он кормился около большого ивового куста у самой кромки леса.
Я замер, хотя до оленя было далеко, а я сидел низко, и он вряд ли меня бы заметил. Долго я за ним наблюдал, минут десять. Это дома десяток минут ничто, а здесь — большой срок. Олень почти не сходил с места. Крупный, светло-серый, с длинными уже и словно бархатными, как у того лося, рогами. На концах видны были утолщения, будущие лопатки. Темные круги окаймляли глаза, и от этого они казались очень большими.
Все-таки я не утерпел, не смог так долго и с такого большого расстояния разглядывать этого оленя-одиночку, решил подобраться к нему поближе. Благо под ногами не хрустели лишайники и опавшие сучки, а ветер тянул от него. Медленно-медленно, от сосны к сосне, от кустика к кустику я стал к нему подходить.
Иногда олень поднимал голову и осматривал опушку, видимо, прекрасно понимая, что опасность может грозить ему только из леса. В районе Гусиного, как раз с этой стороны жил не очень большой медведь. Он мог бы так же, как и я, и одновременно со мной подбираться к оленю. Именно поэтому приходилось держать в поле зрения не только оленя и болото, но и бор, примыкающий к нему. Напуганный куропачом, я был теперь настороже — всякое может случиться. Если уж зверь и птица лезут сегодня мне прямо в глаза, отчего же не показаться и медведю? Тем более что я видел уже его следы неподалеку неделю назад.
За год до этого, в августе, от самой избушки меня провожал, видимо, этот же, постоянно живущий здесь медведь. Тогда я припозднился, возвращаясь с дальней стороны Гусиного болота, а когда миновал избушку, уже почти стемнело. Едва я от нее отошел, как он тут и объявился — начал хрустеть сучками, фыркать и кашлять. Что-то ему во мне, видно, не понравилось. Он шел, не отставая, метрах в тридцати, а иногда и ближе, все время шумел — не забывай, мол, я здесь, рядом! Фонарика, чтобы его увидеть или отпугнуть, у меня не было. Я и не предполагал, что так задержусь. Оружия никакого я с собой не взял — чего таскать лишнюю
тяжесть. На поясе висел только охотничий нож, сзади за ремнем торчал маленький топорик.
Сначала я испугался, но минут через десять понял, что он только хочет прогнать меня со своего участка, и немного успокоился, но все время с ним разговаривал, больше для себя, чем для отпугивания медведя. Самое неприятное было в том, что в темноте я его совсем не видел, и, когда он затихал, было непонятно, ушел он или, наоборот, бесшумно приближается. Медведь может пройти по самому захламленному месту так, что его не услышишь и в пяти метрах. Я в этом уже однажды смог убедиться, когда сидел на лабазе у привады, а медведь подходил к ней. Казалось, что он вообще не касается земли ногами.
Минут через двадцать я подошел к месту, где тропа пересекала плотные заросли кустарников возле маленькой речушки, и здесь хруст сучков под медьвежьими лапами стих, а сам он смолк, перестал фыркать.
Темень и полнейшая тишина. Только речка еле слышно булькает.
Я остановился и выждал еще минут десять. Входить в эту стенку кустарника было страшновато — вдруг медведь как-то зашел спереди и ждет меня там в кустах. Однако делать было нечего — не ночевать же на тропе,— и я пошел вперед, отклоняя левой рукой ветки, а в правой сжимая свой маленький топорик, который, случись что, едва ли бы мне помог.
Но все обошлось. Граница участка этого медведя, наверное, проходила где-то перед кустами, и, как только я ее пересек, он отстал от меня. Однако в полной безопасности я себя почувствовал, когда вышел к Печоре, забрался в лодку и оттолкнул ее от берега.
Все это я помнил и теперь, подкрадываясь к оленю, и посматривал в глубину леса, в ту сторону, откуда тогда появился медведь.
Подходил я к оленю, мне показалось, целую вечность, а прошло всего-то четверть часа. За эти минуты я подобрался к нему шагов на двадцать. К последней сосне я буквально полз, распрямился только за ее стволом, но все равно не поднимался с колен, чтобы стать незаметнее. Тут бинокль уже не был нужен, тем более что с севера забусило, посыпал мелкий дождик. Не дождик даже, а какая-то водяная пыль, бус, как говорят на севере. Стекла бинокля стало забивать.
Но и невооруженным глазом я рассмотрел во всех подробностях этого даже для заповедника редкого зверя. Расстояние до оленя было такое, что достать его медведю, будь он на моем месте, хватило бы нескольких прыжков — в осоке проползти еще десяток метров, а там уже два броска, не больше. Мне даже слышно было, как олень срывает и пережевывает веточки ивы.
За годы работы в заповеднике я видел северных оленей неоднократно, но только с воздуха, при авиаучетах численности копытных. На земле, к тому же так близко — в этот единственный раз.
Я мог бы пугнуть его и посмотреть, как он бежит по болоту, закинув рожища за спину, но мне не захотелось его тревожить. Зачем? Только для того, чтобы дать ему понять, что я здесь хозяин? Да и хозяин ли я в тайге? Ведь это его место. Ну и пусть кормится спокойно, посматривая в глубину бора и слушая, нет ли там опасности.
Так же тихо, как подходил к нему, я стал отступать, прячась за стволами сосен, и ушел. Олень так и не узнал, что человек был совсем рядом с ним. Ружья у меня, как обычно, не было, хотя даже невооруженный человек и даже в заповеднике кажется зверю врагом. Что поделаешь — так уж мы их приучили.
Я же был очень доволен собой — ведь сумел же вплотную подойти к чуткому дикому зверю, полюбоваться и уйти обратно, не спугнув его! Значит, научился все-таки растворяться в тайге, словно ее коренные обитатели. Ну что из того, что куропач напугал меня чуть не до смерти, а с лосем мы увидели друг друга почти одновременно? От оленя-то меня отделяло чистое пространство в два десятка шагов, а я притаился за стволом самой последней сосны. Дальше было только болото, а на нем дикий северный олень, не подозревающий, что совсем недалеко стоит и смотрит на него человек.
Да, это был везучий день, но в то же время и невезучий. По странной какой-то причине я не взял в тот раз на маршрут ни фотоаппарата с телевиком, ни кинокамеры, хотя раньше без них в лес не выходил. Какие бы кадры были!
И все же почему-то мне кажется, что, возьми я тогда с собой аппаратуру, не встретились бы мне тем июньским днем на тропе, ведущей к Гусиному болоту, ни лось, ни куропач, ни северный олень.
Просто удачный день

Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: