Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Вагон №666

Убивать время в ожидании поезда можно и так: мои дорожные вещи никому не мешали, но я все равно несколько раз перекладывал их с места на место.
Неприметная деревянная станция стоит на обочине северной магистрали, в том месте, где от нее ответвляется одноколейная дорога на озеро Воже. Дорога лесом да болотами идет по безлюдью на запад, в редких селеньях уже никого, считай, не осталось, но весной и осенью на таежный рейс вдруг собирается столько народу, что на поезд без труда не влезешь.
Знающим людям раньше срока на станции делать нечего, а незнаек вроде меня всего двое. Залы, а особенно зальчики ожидания на забытых богом и начальством полустанках, располагают к благодушию и безделью, но более всего тешат наблюдательность, мышь мимо не проскочит без того, чтобы ее не поймал взгляд скучающего пассажира. Чего уж говорить о явлении станционного смотрителя, вернее, смотрительницы в блестящих сапогах-чулках — мечте столичных модниц образца 1971 года. Сапожные каблуки по-свинячьи раскопытились в разные стороны, но для казенной службы обувь вполне подходящая, прочие-то щеголяют в болотниках. И я в болотниках, и два моих соседа тоже. Одеты они в полувоенную форму, — здесь все так одеты и сидят на помятых дюралевых шарабанах,— здесь все сидят на шарабанах. У меня нет армейского бушлата, брюк из диагонали и железного ящика, поэтому за версту видно, что я залетная птица. Мужики косятся в мою сторону, беседуют меж собой, обсуждают железнодорожную катастрофу   в   индийском   штате  Джамму   и Кашмир и другие важные дела.
А здесь событий происходит совсем немного, редко отчего всколыхнется тихое пристанционное пространство, так что воздух вокруг закисает и делается тяжелым. Правда, иногда мимо дряхлой станции, не удосужив старушку приветствием, просквозит скорый «Воркута—Ленинград», растрясет под ногами землю, взвихрит придорожный сор — и был таков. Или проползет километровая вонькая гусеница из сотни нефтяных бочек — и снова тишина. В советские годы случалась несуразица, и товарняки с лесом, а то и вовсе пустопорожние катили встречным курсом. Власть переменилась, а лес по-прежнему едет туда-обратно. Но это к слову, не о дровах речь. Разговор моих соседей был скорее литературного свойства.
...ну да, он уже тогда на каждом углу говорил, что все наши бедствия от дурацких дорог. Кто-кто, Гоголь, конешно, а может, Петр Первый, с откуда мне помнить.
—    Гоголь тут не додумал, дорога дак она и есть дорога, наша дурацкость во всем виновата.
Обидеть Гоголя может каждый, а вот заступиться...
—    С откуда будешь? — выслушав меня, строго спросили северяне.
—    С далека.
Мой ответ вполне их удовлетворил, и разговор перешел на какого-то «злого» охотника Веню Шлыгина. Вот и ладно, самое время немного вздремнуть.
У киношников есть такой трюк: на городской площади ночью устанавливается на треноге камера и беспрерывно стрекочет несколько часов кряду, снимая все происходящее. Потом в дело идут ножницы — чик-чик, и зритель увидит, как площадь быстро-быстро заполняется суматошными человечками-куклами. Нечто подобное наблюдал и я, открывая глаза через каждые пять—десять минут. Скоро оказалось, что вокзальчик под завязку забит россиянами,— кем же еще в Архангельской-то губернии? Хорошо, пусть архангельчанами, а только внешность у них совсем не ангельская,— сомнительная, подозрительная даже внешность у вокзальной публики.
Неуютное беспокойство вызывал и будущий рейс. Никакого расписания на станции не было, все и так знали, что поезд всего-навсего один и отправляется он на трудовую вахту через два дня на третий, а сейчас мирно стоит на запасном пути. Если уж очень заберет любопытство и нетерпение, можно сходить в депо и убедиться: состав, то есть маленький тепловоз с тремя вагонами, стоит под парами, и если весь пар не уйдет в свисток, то поезд непременно отправится в путь. Но может статься и так, что солярки в баках только и хватит на свисток.
Никакой литеры, ни обыкновенной, ни фатальной, у таежного рейса не было, но при желании чертовщина сыщется в любых цифирях: поезд трогался в 6 часов вечера 6 сентября в субботу — шестой день недели. А самые суеверные пассажиры могли разглядеть на малодоступном торце плацкартного вагона литую чугунную блямбу «№ 666» — число настолько каверзное, что плевком через левое плечо от него не отделаешься. Но никто между вагоном и локомотивом свой нос не совал, а потому и не знал о зловещих шестерках. В глаза бросался не номер, а год рождения вагона — 1949. Полвека железяка служит, а не сгнила, вагоны в сорок девятом строили хорошие, за плохие давали червонец с небом в клетку. Или пятнашку — как карта ляжет.
Чехарда с числами никого не интересовала, никто и не подумал переться в депо и лазать под вагонами, куда как веселей глазеть на участкового Степана Дубова, на то, как он тщательно моет в луже резиновые сапоги. «Дядю Степу» все знают, и никто его не боится. Не только из-за того, что росту в нем совсем мало, просто он заядлый рыбак и добрый малый. А вот жена у него плесневелая мымра, и сын шпаненком растет, к блатняшкам липнет. Милиционера жалеют и в его присутствии изо всех сил стараются не нарушать общественный порядок, тогда у Дубова поменьше работы и головной боли.
—    Дядя Степа, айда с нами на озеро судаков ловить!
—    Не могу, ребята, как раз сегодня жена...
—    А ты и ее прихвати — уху нам варить.
Дубов горестно развел руками и поспешил прочь от веселья и удачи, от чехлов с ружьями и удочками, от разбухших бутылками и снедью рюкзаков.
Томящимся у станции людям казалось, что они отправляются в дальнюю дорогу по своему велению-хотению, но их собственная воля была ни при чем, иные даже брыкались и ни в какую тайгу и на озеро ехать не желали. Но там — в лесной ли чащобе, на дне ли озера Воже — издавна поселилась таинственная сила и неумолимо манила к себе мужиков с ловчими снастями. Летом сила притворно дремала, но незримые, темного происхождения маленькие зарядики втуне копились и копились, чтобы к осени обрести неодолимую мощь.
Похоже, мои соседи тоже были в плену у этой силы и ощущали ее действие, но продолжали мыть кости безвестному Вене Шлыгину, перед которым, кстати, крепко в чем-то провинились: «И я тоже хорош, опрохвостился, как трюфель вонючий, как какой-нибудь распоследний мумий тролль...»
Охотников-рыбаков прибывало, многие были знакомы и громогласно радовались встрече. Где еще встретишь столько оглашенных? Допустим, не всегда буйных, иногда и тихих, но все равно с бедовым блеском в глазах. Обычных больных больше всего в больнице, а больных охотой — в лесу, на лугу и на воде, словом, на воле, где ж им еще врачеваться? Вот подадут «поезд здоровья» — и вперед, тогда уже окончательно тронутся охотники.
Кто-то в веселой компании отъезжающих пустил мерзкий слух, что-де позавчера за Чужгой прошел страшный ливень и на тридцать седьмом километре вода подмыла то ли насыпь, то ли мост через лесную речку. Однако слух мало кого встревожил — «с откуда знаешь, ты что, сам видел?» — ехать все равно надо, на месте разберемся, что там подмыло... Главное, чтобы будка на озере уцелела, а если и сгорит или в озеро уплывет — тоже невеликое горе, приятель потеснится. Да чего там, и без крыши ночь-другую скоротать не страшно, чать, не на Северном полюсе.
В этот раз жмоты-железнодорожники расщедрились всего на пару вагонов: один с самолетными сиденьями для «летчиков», а плацкарт — «танкистам». В авиасалоне «летчики» для пущего комфорта давно выломали несколько кресел, не разговаривать же всю дорогу с друзьями, сидящими к тебе спиной,— ни тебе выпить по-человечески, ни в картишки перекинуться. В плацкартном тоже очень уютно, почти по-домашнему, правда, на весь вагон горят только три свисающих на проводах лампочки в сорок свечей, темно как в танке. Туалеты надежно замурованы электросваркой еще при Хрущеве, в тамбурах для вентиляции предусмотрительно выбиты стекла — не задыхаться же курильщикам в собственном дыму.
Поезд еще не дотянул до станции, еще не замер, а по телу толпы прошла дрожащая волна, и орущая орава подалась к рельсам. Ощетинившись пиками удилищ и ружейными стволами, охотничье войско с гиканьем ринулось на приступ вагонов. Сарынь на кичку, аллахакбар и ура!
Вот когда самое время и место подглядеть маленькую драму, открой глаза шире и смотри без жмурок — смотри! — костыльный инвалид Сергей Всеволожский невиданной каракатицей карабкается по высоким ступеням, а их без труда не каждый здоровяк одолеет. Кто помогает Сергею? А никто, кроме того, кто внутри него рвется на озеро Воже, хочет вместе со всеми непременно попасть на рыбалку. Нет, все же чьи-то сильные лапищи сверху ухватили Серегу разом и за шкирку, и под руки, и за костыль. Кто-то и меня непочтительно подтолкнул снизу, вознес на желанную площадку, и бурный поток увлек в глубину вагона.
Прямо против меня на скамье расположились давешние попутчики, а с ними «злой» охотник с собачкой — Шлыгин, на поверку оказавшийся краснорожим и толстогубым весельчаком. Надо же, в двух вагонах всем хватило места, и все сразу обмякли и подобрели.
Пора, пора! И вот уже в самой макушке, в кабине коротенького поезда машинист ткнул крепким пальцем в нужную кнопку, открылись какие-то клапаны, и по извилистым трубкам в тепловозную утробу потекло горючее.
—    Это ж в каку сторону заведет мужиков иха страсть? — испуганно открестилась от всех случайная бабуля.
—    В лихую, в ту, в нашу сторону, другой не предвидится. В ту,— отозвались мужики.
— Ту-ту-ту, — поддакнул тепловоз и уже скрежетнул, дернулся, когда народ припал к окнам: к поезду, путаясь в портосовских ботфортах, метнулась маленькая фигура с рыболовными снастями. Едва не угодив под колеса, человечек на ходу запрыгнул на подножку. Ай да дядя Степа, ай да милицанер, долой емансипацию!
Почти все ехали на озеро Воже, но до него было так далеко, что оно казалось невидимым градом Китежем. Много лет тому назад, когда небо коптили паровозы, я впервые с опаской сел в вагон № 666. Обогнув поселок по широкой дуге, поезд въехал в такой густой лес, что ветки деревьев хлестали по окнам, и я подумал, что мы мчимся по расхристанной дороге в Тмутаракань, в небыль, откуда нет возврата. Там, впереди рельсы внезапно кончатся, и паровоз рухнет в бездну или, как обычный грузовик, попросту увязнет в пустынном моховом болоте. Но поезд всегда возвращался из Тмутаракани целехоньким, отдыхал пару дней в деповском стойле и снова отправлялся в путь. И опять его мечтательные пассажиры-мюнхгаузены бередили свои души таежными былями и небылицами.
От места, где я охотился, До озера надо пилить еще целый час, но однажды весенней ночью я прошляпил свой разъезд и утром очутился на Воже. Сначала слева по борту вдали за соснами засверкали редкие блестки, потом на горизонте засеребрилась широкая полоса, и скоро как-то разом все пространство неохватно раздалось, разлилось вширь — вода, вода и восходящее солнце. Моряки пляшут, увидев после долгого плавания землю, а здесь наоборот: земля оборвалась, и паровоз осторожно, на ощупь двигался по высоченному мосту через реку Свидь, родную сестру великих озер Воже и Лача. Паровоз полз еле-еле, из окна были видны только вода и небо, поэтому чудилось, что мы бесшумно парим в воздухе. Лишь краем глаза можно разглядеть крошечные рыбацкие избенки, дощатые будки и сараюшки, поленницы дров, причаленные к плавающим мосткам лодки,— все в полой воде.
Рыбаки повскакивали с мест и, отталкивая друг дружку, льнули к окнам, в вагон снаружи проникла и расплылась благостность. К ней-то и спешили те, кто не добрал добра и теплоты в домашней жизни.
Тридцать лет наслоились пластами на давнюю картину разлива, но светлое ощущение сродни благовесту порой возвращается, стоит только услышать название Воже. Сейчас, через много лет я ехал не на озеро, но в «ту сторону», и окружавшие меня люди на все лады склоняли слово Воже, и от этого повторения становилось если не слаще, то веселей. И разве не приятно вместо одного билета купить пятиметровый рулон — 100 билетов по пятачку.
Первые километры бежали скоро и гладко, поезд по привычке притормаживал на редких полустанках с заколоченными избами, машинист нетерпеливо сигналил, но кто же выйдет из брошенного жилья? Предприимчивые рыбаки уже давно переправили из него в свои будки бесхозный скарб и теперь после рыбалки отдыхали пусть и в обшарпанных, но зато удобных креслах и на мягких диванах. Иной рыбарь-оборвыш с гордостью похвастается перед гостем этажеркой для книг и безделушек, полосатыми ковриками, сломанным японским зонтом или совком для мусора — роскошь для рыбацкой халупы немыслимая.
Солнце уже скатывалось за высокий лес, когда поезд в очередной раз остановился, но никто даже ухом не повел, все и без того знали, что это станция Чужга и смотреть здесь не на что. Однако через сколько-то минут рыбаки-охотники поняли, что застряли надолго, высыпали из вагонов, построились в армейскую шеренгу и шумно справили малую нужду на рельсы.
Из первого вагона разгружали хлеб, оказывается, где-то в лесу, на отшибе от станции еще жили люди, что-то делали и иногда ели хлеб.
За станцией Чужга железная дорога разветвляется, и из-за семафора показалась желто-красная дрезина с деревянной теплушкой из «Неуловимых мстителей». На площадках по углам теплушки стояли часовые с автоматами. Груз был не секретный или ценный, но зато важный: в небольших окошках за решетками улыбались и корчили рожи обитатели лагеря особого режима с пятью, а то и целым десятком судимостей.
Теплушку с «особо важными персонами» вместо наших вагонов прицепили к тепловозу и поволокли назад на узловую станцию — тридцать три километра туда и столько же обратно. Возмущаться и орать на станции Чужга можно до хрипоты — вокруг безмолвный лес.
На одинокий телеграфный столб с обрывками проводов тяжело сел невесть откуда прилетевший ворон, пристально, но без интереса посмотрел черным глазом на людей и, поворотясь к ним хвостом, молча уставился в ту сторону, куда падало солнце, словно собирался лететь на Воже. Он не мог увидеть со столба озеро, но все же разглядел вдали нечто такое, что заставило его изменить свои намерения. Ворон бесшумно сорвался со столба и полетел в противоположную сторону, на восток.
Мужики то лезли в вагоны, то опять прыгали на шпалы, бестолково топтались вокруг обезглавленного поезда, смотрели на темнеющее небо и снова презрительно поливали матюками и мочой колеса вагона под номером 666. Наконец терпение лопнуло, мои соседи достали из шарабанов бутылки и выпили водку со скоростью шесть литров в час. То есть уговорили они всего литр, но зато в десять минут. Потом еще пили и так проспиртовались, что прикуривали с опаской, не ровен час вспыхнут огнеопасные пары.
Первым устал Веня Шлыгин. Уткнувшись щекой в помидор на столе, он громко всхрапывал, но никому не мешал. Разговор клонился к тому, что во всем свете нет такого приволья, как русскому охотнику. У них ведь заграницей никаких денег не напасешься, говорят, одни только господа могут позволить себе такое роскошество, потому получается, что мы здесь все господа. И вообще, с русской охотой никакая другая даже у нас не сравнится. Какая еще другая?! Вроде бы ни о татарской, ни, там, о еврейской охоте никто не слыхал. Ладно, пусть заграничная. Вот выходит, положим, голландский гер ван дер Блюм на охоту: в коричневых хромяшках из телячьей кожи, фазанье перо в шляпе торчит, бигля какого-нибудь недоношенного с собой кличет. Разве ж это собака, пусть-ка бигль на Федоровском болоте чуток поработает, враз ноги протянет, то ли дело наши собачки...
В ногах у охотников послышалось одобрительное урчание, и из-под лавки на всеобщее обозрение вылез шлыгинский кобелек, беспородное создание с рваным ухом и плешивыми боками по кличке Пушок. Веня Шлыгин вдруг перестал хлюпать и сопеть, поднял голову от стола и, удивленно оглядев сидящих, изрек: «Привет, немытая Россия, страна охотников-господ».
Господа охотники любили Веню Шлыгина. Любить его было не за что, никакой пользы не дождешься от Шлыгина, но его все равно любили, может, за то, что и бед от него не случалось. Однако грубить нехорошо, чего это он обзывается?
— Пригрезилось мне, будто я во всем белом, как олигарх, охочусь на фазанов в швейцарских Альпах. И собака под ногами тоже белая в темных яблоках, а ихний швейцар ружье Ланкастер с патронами за мной носит, прикурить дает, когда захочу, или, скажем, напузыривает бокал шипучего вина от жажды. И такой фарт мне прет, что швейцар уже еле волочит дичину — во сколь фазанятины намолотил. Вышли мы на берег Женевского озера, нехреновая, доложу, картина, и тут такая хандра меня за горло схватила — чуть не задохнулся. Домой, на озеро Воже хочу! Швейцар попался с понятием, головой кивает: «О, Беньямин, гер Шлыгин, их ферштее, я понимайт: муттер Вольга и все такое». Домой без промедленья, сей же час! Только плеснули мозельского или, там, провансальского на посошок, появляется прямо из водной пучины наш участковый, козыряет: «Лейтенант милиции капитан Дубов. На берегу Женевского озера распивать не положено. Господин Шлыгин, вы подлежите незамедлительной депортации восвояси на родину, в деревню Лухтонга». А я и рад до смерти, что бесплатно домой доставят, даже проснулся от радости.
—    Да... Скучно Афонюшке на чужой сторонушке. С возвращеньицем, олигарх!
—    Стакан Шлыгину!
—    И Дубову тоже!
Учуяв повышенное внимание к своему хозяину, кабыздох Пушок осклабил в собачьей улыбке редкие желтые зубы, и какое-то время оба радовались жизни больше обычного.
Ко всеобщему ликованию, вернулся тепловоз и опять возглавил экспедицию на озеро Воже. Но настоящего начальника в экспедицию никто не назначал, а потому полного согласия в товарищах не было,— охотники с нескрываемой жалостью смотрели на рыбаков, а те высокомерно считали охотников заблудшими овцами в своем породистом стаде. Спорили не слепой с глухим, но каждый хотел взять верх.
Участковый дядя Степа Дубов корил Веню Шлыгина: вместо того, чтобы на Женевском озере хлестать вино, лучше бы порыбачил в главном логове буржуазии, ведь какая редкая возможность была! А то — фазаны, эка невидаль: курица с длинным хвостом, где же «благородная страсть»? Давай-ка, Веня, закупоривай свою двустволку затычками, да с нами на Воже, а уж там, на озере...
—    Как у тебя, Степан, язык не отсохнет — сравнивать охотника с рыбарем?
Ведь вы, кроме воды, ничегошеньки не видите, самое интересное, вся жизнь рыбья от вас скрыта. Слепцы! А охота - это, скажу вам, мужики, элегия какая-то, сплошное художество. И спорить нечего: кто первым художником на свете был, кто на камнях первую живопись
запечатлел,— быков, мамонтов там всяких с копьями в боку? Охотники! Они все внутри художники, только снаружи об этом не догадаешься. Нас, художников, может, и сейчас целых полвагона едет. Подумаешь — рисовать не умею, зато я такого насмотрюсь... Что
вы все заладили — озеро да озеро, будто другой воды нигде нет. На реке Пустой разве не были? Говорят, что брильянт в стакане с водой превращается в невидимку, так то ж воду из-под крана или из озера вашего берут, а зачерпни из Пустой — вот он, твой брильянт
на дне стакана лежит, а воды будто и нету. Никакая зараза, никакая бацилла вредоносная в Пустой не живет, от чистоты подыхает. Вот охотник сидит,— Шлыгин ткнул пальцем в мою сторону,— он тоже был на Пустой, у него спросите.
Да, я был и отвечу рыбакам так: вокруг вашего озера сплошняком скучные болота, а на Пустой такие ели растут, что шапка с головы валится, покуда доберешься до их вершины хотя бы взором. Или потянутся по берегам заливные луга задичавшие, с царя Гороха не кошенные, не луга — джунгли.  А  в траве  пробиты  узкие лазы, и по ним на зорях протискивается мокрый от росы лось. Остановится на берегу передохнуть, с брыльев голодная слюна до земли виснет, от горячих боков пар валит, над водой туман стелется,— не вдруг и разглядишь зверя. Забредет он по самую грудь в заводь с лилиями и кубышками, утопит свою голову в воду так, что валуном останется торчать лишь бурый горб, а вокруг него буруны крутятся, огромные пузыри с чмоканьем лопаются. Не сразу, но все же выпростает лось из подводных растений свою башку в венке из макаронистых стеблей и лопушистых листьев — дурень дурнем, а в зубах торчат желтоватые коренья кубышек, похожие на жирные хрящики. И вдруг так тряхнет головой, смахивая густую тину, так смачно фыркнет, прочищая ноздри от ила, что из осоки на закрайках заводи разом поднимется табунок крякуш голов в десять, и уже лось трусливо шарахнется прочь от утиного переполоха. В густой ряске останутся прихотливые разводы да вывороченная со дна мясистая зелень — и ни души.
— Так и я об этом,— просиял Шлыгин и опять обратился к милиционеру Дубову.— В лесу такого насмотришься, что рыбаку и не снилось. Там, где зверь живет, там и человеку вольготно. На охоту другой раз с негодяйским настроением едешь, а домой — всегда
в распрекрасном, как будто на Седьмом концерте Чайковского со скрипками и оркестром побывал,— во как! А ты говоришь — рыбалка.
— Дак я же вместе со всеми на озеро еду,— растерялся дядя Степа.— А уж там... там...
Милиционер так и не успел рассказать, что ждет его «там», потому что поезд резко, аварийно затормозил, и все в вагоне полетело кувырком. Но я догадался, о чем хотел сказать Дубов, я знаю, что ждало его на озере Воже.
Там в озерной прорве рыщут самые большие, почерневшие от хищной злости и беспросветной жизни вечно голодные окуни, там прибрежная треста шевелится, словно живая, не от ветра, — тысячи дебелых белопузых щук с пастью в лапоть трутся о тростник сильным телом, там блатными шайками гуляют на воле судаки-разбойники с сапожными гвоздями вместо зубов, там ужасный жерех-полено насмерть бьет и жрет всех сирых и беззащитных. Там в тихий вечер далекое заозерье вместе с самим озером плавно поглотит слепая пелена, и она смешается с лесным туманом и дымом рыбацкого костра, породив чудный, никогда и нигде больше не живущий холодный запах прелой гнили с привкусом смолы и можжевельника, озерной влажной свежести вперемежку с терпким илистым йодом и горячим ароматом ухи. Там в лунную ночь пучеглазый, с трачеными зубами горбун-водяной, кряхтя, вылезает из липучих водорослей и, хоронясь в кривых корягах, плотоядно подглядывает за хороводом бесстыжих русалок, шальных от своей свободы и молодой силы. А утром всесильное солнце будет долго хлопотать, пока не смахнет с поверхности озера белесую муть, чтобы вдоволь накрасоваться в водной глади и окрасить ее в теплый розово-золотистый цвет. И снова окрест воцарится храмовый покой, такая тишь, что ее будет боязно нарушить. Но вдруг гулко ударит и запоет рыбацкое сердце, затрубят небесные горны, заиграет в руках снасть, и дрожь пойманной добычи переметнется на ловца, и он станет лопотать-приговаривать что-то бессвязное, но именно сейчас самое важное, и глядеть жадными глазами на воду, а верующим взором — на небо. Там...
—    Приехали,— сказал упавший на пол охотник Шлыгин.
—    Приплыли,— потирая ушибленный затылок, вторил ему рыбак Дубов.
За окном уже была сплошная чернота, но мужики откуда-то догадались, что поезд встал у моста на 37-м километре.
—    Здесь, здесь промоина, еще на станции разговор шел,— загалдели все разом и пошли к выходу.
Машинист с помощником стояли в свете прожектора у моста и очень по-русски чесали затылки. Мост был небольшой, но под нашим берегом ручей вымыл грунт под несколькими шпалами, и они болтались под рельсами вкривь и вкось, потому что были прибиты всего одним-двумя костылями.
Среди пассажиров добрая половина работала путейцами на железной дороге, так что советчиков хватало, но после долгих споров все обратились к Шлыгину:
—    Венька, ты в Вологде в техникуме учился, уж ты, Вениамин, давай, сообрази, Вениамин Сергеевич, чтоб по науке...
Вениамин Сергеевич Шлыгин ходил гоголем, измерял шагами промоину, говорил про колесную базу, тепловозную тягу и скорость.
—    Если поезд сдать назад и раскочегарить километров до пятидесяти, то железно проскочим. Дуй по пеньям — черт в санях!
Машинист ни в какую не соглашался на рисковую затею, но против сотни глоток разве устоишь. Ладно, с одним условием: все пассажиры ждут поезд за мостом. Самые отчаянные и ленивые, нарушив уговор, втихаря все же влезли в вагон,— мост-от небольшенький, не утонем; другие остались на откосе зрителями,— посмотрим, как дураки купаться будут; большинство побрело в темноту за мост,— от греха подальше.
Поезд уехал разгоняться, и через некоторое время сзади послышался нарастающий шум. Желтое пятно прожектора быстро приближалось, и никто даже не заметил, когда именно состав проскочил мост. Ну вот, а то запаниковали на ровном месте, мост, чать, не через Волгу.
Едем! И дорожка нам теперь будет скатертью аж до самого озера. После удачной переправы народ расхрабрился, хором хвалили ученого Веню Шлыгина и отважных машинистов. Уже раздавались щедрые обещания, дескать, надо бы поощрить отличившихся, когда поезд замедлил бег и тихо остановился.
—    Должно, сажают кого ни то...
—    Кого же, посреди лесаот?
—    Мало ли...
Смешно, но народная мудрость «Кто прямо ездит, дома не ночует», придуманная в назидание тем, кто лезет напролом по бездорожью, потеряла свою афористичность.
Стоянка затягивалась, но никто и не думал волноваться до тех пор, пока в вагоне не погасли лампочки. И опять, прихватив фонари и спички, все потянулись к выходу. Ну что там еще? Еще отломился топливный патрубок у бензопровода и отремонтировать поломку «на колене» никак нельзя. Еще тепловозная рация работает только на холмах и равнине, а в яме, где сейчас стоит поезд, не фурычит. Еще надо кому-то пешком возвращаться на Чужгу, в один конец шесть верст. Чумазый машинист ударил гаечным ключом по боку стального коня, натурально на него плюнул и зашагал по шпалам на Чужгу.
В вагонной тьме поначалу говорили вполголоса, кто-то, забравшись на верхнюю полку, завалился на боковую с причитаниями: «Эх, Ерема, сидел бы дома да точил веретена». Однако скоро все вернулось на круги своя. В соседнем отсеке раздался хриплый бас самодеятельного проповедника: «С нами охотничий святой Трифон и рыбацкий святой Нептун тоже. Нипочем не пропадем, непременно до озера доберемся». В конце вагона, в самом темном углу какой-то озорник визгливо заголосил: «Не одна я в поле кувыркалась, не одной мне...»
Воздух в вагоне от перегара, табачного дыма и тесноты становился непереносимым, и, когда в лесу недалеко от насыпи затеплился огонек и замелькали тени, стало ясно, что крыша над головой не всегда благо.
...Ратники войска святого Трифона робкими овцами жались друг к другу, и всем гуртом — к огню. Тепла не хватало, тепла на всех не напасешься, его только на пожаре вдоволь. Мужики ежились, сворачивались улитками, но возвращаться в поезд не хотели. И был некий тайный смысл в вечере у огня, коли никто не горевал ни о бессонной ночи, ни о пропащем времени. Можно было подумать, что череда дорожных неурядиц радовала и тех, кто сейчас бузил, пел песни или спал в поезде. В темных окнах мерцали папиросные огоньки, скакали желтые зайчики электрических фонариков, со стороны вагонов доносилась беззлобная перебранка и смех.
Лес жил потихоньку, дышал по-ночному, в неполную грудь. И думы были обрывистые, короткие, рядом с костром и вовсе недалекие,— вокруг да около огня вертятся. За огнем звезд не видно, а без них о чем думать-мечтать? Так бывает, когда в томительную бессонницу язык вдруг сделается толстым, как жаба, а следом и слова в голове распухнут и слипнутся в клубок. Притихли мужики, не шевелятся, ждут, когда храбрец или кто из мерзлявых бросит в костер сушину.
Вагон №666А звезды на небе исчезли, где-то в высях уже давно сменились декорации, по небесному сценарию в следующем акте значилась гроза. Обычно ее громогласная поступь слышна издалека, но сейчас первый удар, словно кара за тяжкие грехи, грянул прямо над костром. Небесная сфера под натиском дикой силы затрещала, как скорлупа грецкого ореха, трещины вспыхивали слепящей голубизной и все тянулись, тянулись смертоносными щупальцами к земле. Сначала в эти трещины просочились самые проворные капли, но дальше — больше, дальше в несметном количестве полила обычная вода, и все мужики мигом смылись в поезд, а уже там порешили, что грозу на их головы накликали разгневанные жены, только они могли накопить столько злой энергии, кто же еще?
Успел ли гонец за треклятым патрубком? Успел! И, пережидая грозу, отыскал в дырявом сарае среди горы ржавого хлама нужную трубку. А после дождя на допотопной «Пионерке» с ветерком прикатил к месту поломки.
Вряд ли злоключения моих спутников на этом закончились, наверное, по дороге на озеро их ждали еще какие-нибудь напасти, но я об этом не узнал, потому что сошел с поезда через полчаса. Было далеко за полночь, уже давно не 6 часов субботнего вечера 6 сентября, а значит, от трех шестерок поезд и его пассажиры не совсем благополучно, но все же избавились. Оставался неистребимый чугунный номер на торце вагона, но других вагонов для охотников нет и взять их неоткуда. Ехать до озера оставалось всего тридцать верст, может, пронесет?
Поезд только вблизи кажется большим, а в таежных далях он теряется и становится маленьким жучком-светлячком, — ползет себе и ползет по земле, лишь на немного, на чуть-чуть расклинивая огоньком ночь. А впереди снова мрак. Непроглядный. Необъятный. Российский.
За долгую и бестолковую дорогу вся наша бродяжья артель так сдружилась, что на прощанье хотелось не просто похлопать друг друга по плечу и привычно удивиться: и куда только несут нас черти? Хотелось сказать что-то значительное, не сиюминутное. Но поезда уже простыл след, а слова остались: Кво вадис, охотник? Нет, не так, это холодная микстурная латынь. Камо грядеши? — уже теплее, славянистее, а проще и лучше по-русски: Куда идешь?
Куда идешь, куда путь держишь, охотник? Куда бредешь, звероватый чертушка с горячечным блеском в темных глазах? Знаешь ли, что обретешь в награду в конце пути: золотые россыпи или жалкий пепел сожженных костров? И ладно ли тратить жизнь на суету,— сколь ее, жизни, тебе веком отпущено...
Но идут, но бредут и едут охотники-рыбаки вослед отцам и праотцам на славное озеро Воже, в сказочный град Китеж, что отыскали во времена оны. И аз, грешный, вместе с вами, собраты.

Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: