Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Первые шаги

Валерий ЯНКОВСКИЙ
Шестеро всадников сгрудились на конце длинного мыса, сбегавшего круто к морю. Отец и две старших сестры — Муза и Виктория, отличные наездницы,— на сивых иноходцах, оставленных в Приморье еще атаманом Семеновым; семнадцатилетний кузен Игорь Шевелев; забайкальский казак из бывшей охраны полуострова Хамин и я. Мне двенадцать лет.
Стояла глубокая осень, все пожелтело, но снег все не выпадал. Недавно миновал год, как семья бежала от большевиков в Корею, бросив созданное еще дедом хозяйство под Владивостоком. Сегодня под предводительством отца наша компания прискакала на охоту в рыбачий поселок Янчен в сорока верстах от порта Сейсин, где беженцы обосновались в первые годы изгнания. Все спешились, слушая наставления Юрия Михайловича.
—    Хамин, пойдешь в загон по-над обрывами к морю. Шуми, постукивай палкой, скатывай к морю камни. Игорь с девочками будет держать лошадей, а мы с Люкой (это со мной) пройдем дальше. Ждите тут, громко не болтайте.
Черноусый забайкалец Хамин спрыгнул с коня, подал повод Игорю:
—    Держи! Понял, Юрий Михайлович, должно, гураны где-то там заховались.
Я их враз шугану! Караульте. Папа свистнул, подозвал любимого шоколадного пойнтера Гектора.
—    Сиди здесь, останешься с девочками.— И им: — Придержите его за ошейник, сейчас он может нам помешать. Ну, пошли!
Отец шагает вдоль гребня, придерживая перекинутую стволом вперед трехлинейку фирмы «Ремингтон». Такие выпускались в Америке по заказу царского правительства во время первой мировой. Папа укоротил цевье, подточил мушку шариком, сделал насечку на шейке темного букового ложа. Первые годы в Корее постоянно охотился с этой винтовкой, используя запас привезенных патронов с остроконечными в никелевой оболочке пулями. Мне впервые доверен мамин дамский карабин зауэра. Легонькое однозарядное ружьишко, переломка, калибра российского револьвера «Наган», Фабричных патронов уже не было, но подпиленные гильзы подходили, а пуля «Нагана» вполне соответствовала калибру.
Надо сказать спасибо японским властям. Полиция, зарегистрировав все привезенные дробовые ружья, оставила в нашем пользовании и несколько, как теперь выражаются, нарезных стволов. В том числе: отцовскую трехлинейку, два дедовских винчестера, две трехстволки, маузер, маннлихер, мамин карабин зауэра и, что совсем удивительно, винтовку и карабин системы «Арисака», состоявшие на вооружении японской армии. И два пистолета браунинга 25 и 32 калибра.
Правда, патроны ограничили. Вместе с излишками, на их взгляд, боевого оружия взяли на склад несколько тысяч винтовочных патронов. Но тут выход был найден. Большой дипломат младший брат отца — дядя Павлик, учившийся в свое время в Японии, владевший английским, французским и японским языками, уговорил полицмейстера разрешить время от времени чистить и смазывать хранящееся на складе оружие в губернском городе Ранан. И во время этой процедуры «чистильщики» попросту воровали собственные боеприпасы, набивая ими карманы. Наблюдатели смотрели на это сквозь пальцы...
Итак, мы шагали вдоль кромки поросшего жухлой травой мыса. Он круто переходил в еще более отвесные, поросшие кустарником и корявым монгольским дубом скалистые овражки — прямо к линии прибоя серого осеннего моря. Отец указал место, где я должен был стоять, сам отошел подальше. Я присел на сухую травку, поглаживая такое дорогое для мальчишки почти взрослое ружье. Хотя мама когда-то уложила из него крупного волка, этот легонький однозарядный карабин серьезным оружием все же не являлся. Нечто среднее между мелкокалиберкой и настоящей винтовкой. Даже прицельная рамка не имела подъемной шкалы. «Переламывался» нажатием скобы позади спускового крючка, а предохранителем служила небольшая шпилька в виде сердечка. Чтобы снять с предохранителя, ее следовало перевести из поперечного в продольное положение по отношению к стволу.
Я настолько увлекся созерцанием своего оружия, что даже не заметил появления дичи. Отец легонько свистнул, указывая рукой вниз. Я глянул и обмер. На дальней кромке уходящего к морю склона, освещенный неярким ноябрьским солнцем, левым ко мне боком стоял серо-бурый крупный гуран. Услышав загонщика, он выскочил из скалистого овражка и стоял, прислушиваясь, шагах в ста. Я лихорадочно повернул сердечко предохранителя, прицелился, «надулся», как тогда говорили. Вспомнил слова: «целься хорошенько». Утопил бронзовый шарик в прорези, навел на лопатку. И нажал на спуск. Выстрел щелкнул совсем негромко, но козел грохнулся как подкошенный. Дрыгнул ногами и затих. Пуля угодила в основание шеи, но насквозь не прошла. Отец крикнул: «Молодец!» А я катился к первому самостоятельно добытому зверю, не помня себя от счастья. Потом, приближаясь к группе коноводов, почему-то хлопал себя по плечам и вопил: «Я убил козла, я, я, я!..»
Когда возвращались в фанзу, где остановились на ночлег, пересекали обширное кочковатое болото, поросшее бурым ковылем и осокой. Гектор вдруг что-то учуял, завертел обрубком хвоста, фыркнул, потянул в сторону. Сестры заверещали: «Папа, смотри, Дека ищет!» Дека была ласкательная кличка этого породистого датского пойнтера.
Отец спрыгнул с коня, стянул через голову висевшую за спиной винтовку, сунул Игорю. Взял у Виктории свою бельгийскую двустволку 12 калибра.
— Стойте! Не шумите, не мешайте собаке! — Вскинул стволы ружья на согнутый локоть левой руки: — Дека, ищи, ищи!
Тот пошел кругами, распутал след и повел. Мы затихли в ожидании. Они отошли совсем недалеко, когда одновременно с треском в разные стороны взлетели два петуха. Отец отпустил летевшего вправо шагов на двадцать — раз! Потеряв в воздухе облачко перьев, тот еще не достиг земли, когда, развернувшись на 180 градусов, классный стрелок срезал второго. То был блестящий дуплет! На всю жизнь запечатлелась картинка: обширное ковыльное болото, охотник, собака и два одновременно падающих в ковыль фазана!..
Миновал второй год нашей жизни в Корее, и наконец папа разрешил мне пользоваться трехстволкой, завещанной покойным дедом, когда мне не было еще двух лет, выполненной в Германии по его чертежу. Два верхних ствола под патрон 16 калибра, а нижний нарезной под пулю 7,62. Однако «родных» фабричных патронов уже не было и в помине, а коническая гильза трехлинейки в патронник не шла. Но голь на выдумки хитра: выяснилось, что свободно подходит патрон легкого кавалерийского пулемета системы «Льюис». Благо ранее в охране полуострова Янковского против хунхузов такие пулеметы были на вооружении. И теперь очень пригодились. В своем чертеже дед предусмотрел и такую деталь: в ложе ружья, в вертикальных гнездах под металлической крышкой, размещались про запас еще четыре патрона. На пулю работал левый курок. Для этого следовало сдвинуть вправо рычажок, который у большинства моделей служит, чтобы «переломить» двустволку.
В марте, во время каникул, отец заявил: « К Пасхе нужно добыть кабаньи окорока. Беру вас обоих на три дня в тайгу». Это меня и брата Арсения, которому исполнилось десять лет. Он еще не дорос до маминого карабина зауэра, ему полагалась однозарядная винтовочка монтекристо. Выехали идущим на север от Сейсина товаро-пассажирским поездом и высадились на маленькой станции Сохьё под самым становым северо-корейским хребтом. Отошли верст пять и остановились в знакомой Голубой фанзе. Под отрогом главного хребта. В отличие от обычных серо-желтых глинобитных хатенок корейских крестьян эта была оштукатурена необыкновенной голубой глиной. Хозяева приняли очень радушно, они видели в нас спасителей от кабанов, наносивших тяжелый урон и без того небогатым полям.
Во второй половине марта в Корее заметно теплеет, на крутых южных склонах снега уже нет. Утром, когда мы выспались на теплом, устланном плетенными из дубового лыка циновками полу — кане, позавтракали, папа указал на острый хребет позади фанзы: «Лезьте на этот солнопёк, обойдите распадок. Старайтесь шагать бесшумно. Можете поднять рябчиков или зайца, но могут встретиться и козы, и кабаны. Увидите, подкрадывайтесь поближе, горячку не точайте. Ты, Арсений, из монтекриста по зверю не пали, только ранишь. А у Люки картечь и пули. Возвращайтесь засветло. Ну, я пошел». Он надел через плечо бинокль, забросил за спину рюкзак, взял неразлучную в те годы трехлинейку и начал быстро подниматься в гору. Мы полезли по указанному косогору.
Он уже совсем вытаял, под старыми дубами толстым слоем лежал прошлогодний лист, местами изрытый кабанами, подбиравшими оставшиеся желуди. Искали зайцев и рябчиков, но до полудня ничего не подняли. В полдень забрались в старое кабанье гайно, мягкое, очень уютное. Припекало, стало совсем тепло. Вытянули из-за пояса мешочки с привезенными из дома масляничными блинами, начали жевать.
Напротив через овраг открывался поросшей чернолесьем склон, еще полностью покрытый глубоким снегом. Мы едва одолели по блину, когда далеко в вершине распадка щелкнул и раскатился хлесткий винтовочный выстрел. Второй, третий. И уже через минуту-другую мне показалось, что черные стволы деревьев противоположного склона вдруг полегли и поползли справа налево... «Аре, смотри — кабаны!»
Первые шагиГолов пятнадцать казавшихся совершенно черными на фоне снега диких свиней даже не бежали, а трусили, ползли в две цепочки, очевидно, спугнутые выстрелами. До них было более трехсот шагов. Пулей из нарезного ствола в принципе достать было можно, но от волнения я о нем наглухо забыл. Переломил трехстволку, выбросил дробовые заряды, втолкнул жакан и картечь и выпалил дуплетом, целясь примерно во всех одновременно... Конечно безрезультатно. Верно, и жакан не долетел до цели, потому что кабаны только чуть прибавили ходу, перевалили гребень и скрылись с глаз. А мы, не торопясь, доев блины, отправились в свою голубую фанзу. Вечером отец рассказал, что добыл на самом гребне становика молодую чушку. Закопал в высоком сугробе. Завтра берем хозяина фанзы, вывозим, а к вечеру должны успеть к последнему поезду. Окорока к Пасхе заготовлены.
Утром, часам к десяти, добрались до вершины хребта, откопали слегка подмерзшую чушку. Предложили корейцу, привязав за нос, тянуть тушу волоком, но он предпочел свой национальный способ: перевязал веревкой поперек, сделал две петли, сел, продел в них руки, уперся палкой, поднялся с нашей помощью на ноги и потащил шестидесятикилограммовую тушу на спине. За доставку он должен был получить кабанью желчь.
Отец глянул на меня критически вопросительно: «Пойдешь самостоятельно? Тогда спускайся отсюда во-он на тот хребтик. Он выведет тебя к нашей фанзе. Шагай, не торопясь, солнца еще много. Наткнешься на зверя, возьми себя в руки, целься спокойно, как следует. А мы с Арсением сделаем небольшой круг». Как всегда, повесил винтовку стволом вперед, чтобы не цеплялась за кусты, и зашагал сразу размашисто. Маленький брат, часто семеня ногами, едва поспевал...
Я скатился со становика на указанную гривку, огляделся. Стоял теплый, совсем весенний день. Навстречу дул едва заметный, наполненный запахами нагретой хвои ветерок. Проверил дедовскую трехстволку жаканом, картечью и пулеметным патроном на месте. Погладил приклад и повесил ружье на плечо. Кряж, по которому следовало идти, и правый южный склон, совсем свободные от снега, поросли крупными розовоствольными соснами, вековыми дубами. На левой, северной, покати, поросшей кустарником и корявым мелким лесом, лежал еще довольно глубокий снег. И я, аккуратно продвигаясь по гребню, методично заглядывал на обе покати. Ступал по опавшей хвое осторожно, бесшумно; преодолел уже почти треть пути, когда, заглянув в очередной раз на северную покать, застыл: в сотне шагов среди желтых кустов орешника замаячило что-то живое, очень большое, черное... Медведь! Только что встал с берлоги... Я спрятался за золотистый ствол сосны. Стащил с плеча ружье, не спуская глаз с медленно разворачивающегося чудовища. И рассмотрел длинное опущенное рыло огромного черно-бурого кабана. Он медленно двигался справа налево, над кустами плыла горбатая спина.
Сердце колотилось, как дробь дятла в лесу. Я едва слышно шептал себе: «Спокойно, спокойно, только не торопись, дай ему выйти на более чистое место ...» И одновременно делал все, что требовалось. Поднял нужную для стрельбы пулей вороненую прицельную планку, сдвинул вправо рычажок, взвел левый курок. Я левша, для надежности оперся правым плечом о ствол сосны. Тем временем зверь сделал еще несколько шагов, открывая бок. Сдерживая дыхание, поместил в прорези прицельной рамки кончик мушки, выцелил, казалось, точно под переднюю лопатку, нажал на задний спусковой крючок. Резкий, сухой выстрел! Отдачи не почувствовал. Кабан рванулся вперед, свернул вправо вниз и сразу исчез в зарослях. Ушел.
Я был потрясен: промазал. Какой позор! Что я должен рассказать папе и брату, какое придумать оправдание своему промаху? Может, лучше соврать, промолчать? Но они могли слышать выстрелы. Как быть? И здесь сверкнула мысль: «А если папа спросит, проверял ли след, не было ли крови? Что ты на это ответишь?» Нужно удостовериться. Выбросил стреляную гильзу, извлек из запасника в прикладе новый патрон, зарядил и стал медленно спускаться к тому месту, где зверь скрылся в кустах молодого не сбросившего лист дубняка. Шаг, шаг, шаг... и вдруг на желтых листьях дубков и орешника — ярко-красная полоса! Значит, задел, не промазал, это самое главное. Теперь можно и рассказать... Кровь походу справа, ясно: пуля прошла навылет.
След вел в густые заросли. Идти по нему не рискнул, зная, что раненый секач может устроить засаду. Взял правее, торопясь ко дну оврага, где проходит лесовозная тропа. Она выведет к фанзе. Вот ее уже видно между деревьями. Осталось сделать несколько шагов, когда в стороне бросился в глаза странный предмет: черный причудливо изогнутый то ли корень, то ли сук. Приблизился и оторопел: толстенная черная нога с блестящим копытом... Еще шаг и — огромный кабан лежит на спине всеми четырьми ногами кверху. На горле большое седое пятно. Откуда он взялся? Кто убил или сам подох? Но вот кровь на правой лопатке... Да это же мой секач! Он сделал небольшой круг, петлю и упал тут замертво. Вот это да! Однако вдруг еще живой? Подошел осторожно, рассматривая. Из-за черных вывернутых губ глядят длинные бело-желтые клыки. Держа палец на взводе, швырнул в тушу тяжелый сук. Никакого движения. Ткнул концами стволов в бок. Что-то заурчало. Готов! Хотел выпотрошить, вытянул на веревочке из кармана складной нож, но туповатое лезвие лишь скользило по щетине в неопытных руках. Закинул ружье за плечи и припустил по тропе, прыгая через виляющий ручей. Душа ликовала, казалось, пела.
Вбежал во двор. За открытой настежь дверью фанзы папа и Арсений пили из эмалированных кружек чай. Очевидно, моя возбужденная физиономия выглядела странно, потому что отец спросил с тревогой: «Что случилось?» А я боялся сказать правду вслух, ибо по молодости лет еще не имел разрешения на право охоты. Вдруг полиция узнает и отберет мою трехстволку. Я подошел к двери и шепнул ему на ухо: «Папа, я убил кабана. Он там, недалеко от тропы...»
К моему ужасу, отец не стал делать никакого секрета. Счастливо громко рассмеялся и, путая русские и корейские слова, закричал на кухню: «Чуин, сё-сурги давай! — Хозяин, быка с телегой!»
Добравшись до места, мы втроем — хозяин, его сын и я — никак не могли взвалить огромную тушу в арбу. Пришлось ее опрокинуть, вкатить в кузов, привязать к оглоблям морду и задние ноги и только тогда при помощи стяжков поставить на колеса. Во дворе отец ткнул в рану палец и мазнул меня по лбу, посвящая в охотники на крупного зверя. Мы успели к вечернему поезду. Но кровь со лба я не смывал до приезда домой.
Первые шаги

Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: