Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Разрытый вал

Когда подъезжаешь к знакомому месту, где не был по тем или иным причинам какое-то время, хотя бы несколько месяцев, немного щемит сердце и легкая тревога заползает в душу. Думаешь: как оно тут, без меня, стало теперь... Каких-либо изменений не хочется, потому что знаешь — у нас они редко бывают к лучшему. Шумела под осенним ветерком густая тростниковая грива степной балки, давая приют грациозным лисицам, пушистым енотовидным собакам, диким уткам и фазанам,— спалили, обнажив блескучий ручеек воды среди частокола черных горелых стеблей. Словно золотой храм, стояла посадка златокудрых акаций с пеной сухой травы у подножий деревьев — изуродовали бензопилами, по-нашему, по-хамски, повалив только самые толстые стволы, расчленили их и, ломая подлесок и расковыряв, перемешав с землей подстилку из мелких округлых листочков, выволокли и увезли, оставив отрубленные ветви-щупальца с торчащими иглами колючек. Бездумно прокопав канал железной лапой экскаватора, в одночасье уничтожили озеро, в котором красного карася, ставшего теперь редкой рыбой, было — хоть руками лови. Наконец, под девизом «Народ должен прокормить себя сам» отдали тысячи гектаров уникальнейшего метрового чернозема всем желающим под «дачи». И народ этот самый, не будь плох, быстренько застолбил свои наделы, заплел сеткой-рабицей и понастроил кирпичных скворечников для хранения двух тяпок и лопаты (более дорогой инвентарь какой дурак у нас оставит без присмотра), навсегда лишив землю возможности делать то, что ей удавалось лучше всего — рожать белый хлеб, сильную пшеницу... Разрытый валУ каждого из нас есть места, которые мы любим, но не бываем там регулярно, чтобы не так бросались в глаза происходящие в наше отсутствие перемены. Желая избавить себя от душевных травм, можно, правда, просто никогда не возвращаться в места, где был счастлив. Это не всегда удается по одной причине: надо ведь прежде всего найти, куда уходить... А не найдешь — вернешься и будешь вспоминать, и сравнивать, и тосковать, и печалиться, и тупить-острить русскую хандру горькой рюмочкой...
—    Зараз як? — спросил, не оборачиваясь, егерь.— Шо на сей раз задумав, Иваныч? — Он чистил рыбу на разделочном столике под вербой, с которой иногда срывались узкие, словно судачья блесна, серебристо-бурые листья и, трепеща в осеннем воздухе, падали на холодную землю. Сквозь ветви дерева просвечивало ослепительно голубое небо. Егерь привык к моим чудачествам и не удивился бы, скажи я, что буду, скажем, все три дня собирать ремезовые гнезда в пойменном лесу. Он вообще был очень деликатным человеком.
—    Не знаю,— ответил я, расслабленно откидываясь на спинку скамейки. После трех часов, проведенных за рулем, после гула и шороха дороги наступившая тишина баюкала, разливала в теле негу и лень. Спешить куда бы то ни было не нужно: из дому я выехал рано и поспел как раз к завтраку.— Поплыву куда-никуда, наверное, посижу вечерком где-нибудь на валу, послушаю...
—    Отдыхать, значит. Цэ тоже дило. Тот раз набыв же нормально гусэй? — Он шлепнул в эмалированный таз чищеного горбунька-сазанчика до килограмма и достал из стоявшего рядом мешка метрового соменка.
—    Нормально, да. Ну а у вас как охота?
Егерь сноровисто вспорол рыбину, ловко и быстро отделил голову — вместе с ней вынулись жирные сомовьи внутренности. «Вот это уха...» — подумал я. Егерь широко размахнулся и зашвырнул все это в заросли ежевики, спутанной с бурьяном, стеной росшие вокруг. Срезал плавники, и вот уже от рыбы остался лежащий на разделочной доске длинный брусок филе серо-черно-бело-пятнистого цвета. Выглядел он аппетитно даже в сыром виде.
—    Як охота? — переспросил егерь,
прибираясь у столика. — Та яка ж охота... врэмени нэма — тэ да сэ...— Он наклонился поднять таз с разделанной рыбой и вдруг резко выпрямился, что-то вспомнив. Взгляд его оживился. — А! Слухай, шо приключилось, — такого ще нэ було ни разу... во дурак, а? Тэбэ ж не було нэдилю — а мы с кумом во вторник... чи в сэрэду пишлы на свынэй...
Егерь даже оставил свою работу, подошел и сел рядом. Машинально пальцы его продолжали выполнять необходимые действия: собирали с одежды приставшие рыбьи чешуйки, вытирали лезвие ножа, но по глазам было видно, что сам он сейчас был там, на той охоте...
—    Взялы байду — ту, шо помэньше, и ото та-ак, та-ак, — он показал рукой в сторону лимана, — поплыли по обводному... Тико заплыли за поворот, чую, слева через вал лезуть свыни — чи два, чи тры... Ничь така темна — так трошки вроде звезды, а луна ще нэ взойшла... Та ще бурьян з той стороны страшенный. Я куму кулак к носу — и мовчки вэсло сую... Асам за ружжо! Авоны впэрэди у воды — бавтё, бавтё! Я — тач, тач! Боны вылетають з воды — и ходу на другу сторону, в плавню, тико трэск стоить.
Егерь покачал головой.
—    Мимо, што ль? — спросил я.
—    Та если бы мымо! — словно ожидая этого вопроса, горестно воскликнул егерь.— Если бы мымо! А то ты представляешь? Убыв наповал подсвинка — а вин утонув, собака! Николы такого нэ бувало. Ты веришь, нет? Без звука пошел на дно...
—    Так а как же?.. — удивился я.
—    Та вот як же! — развел руками егерь.— А мы дальше проплыли. Дальше поплыли. Чуешь, а? Ну не дурак, а? Ну проведи шестом пид байдой — усэ в порядке. Так нет — не допэр! Загубыв зря звэря... А вчора плыву в том мисте — а вин всплыл, бок торчить з воды...— Он снова горестно покачал головой, но глаза его смеялись.— В общем, Иваныч, як там в поговорке, век живи, век учись... як там... а дураком помрэшь...— Егерь почесал затылок, сдвинув кепку на лоб.— Будэшь плысть — побачишь...
Над поймой летали чайки, всплескивая белоснежными крыльями в голубом просторе. Вдалеке на сухих вербах сидели мрачные бакланы. Из вагончика вышел огромный серый кот и направился в заросли ежевики. Проходя мимо, он презрительно смерил меня взглядом и отвернулся.
—    А Николай, арендатор, охотится сам, нет? — спросил я,— Проезжал его хозяйство — две лайки выскочили, светлые такие, высокие на ногах...
—    Николай? А як же,— кивнул егерь.— Вин серьезно охотится — колы врэмя есть... Вин на всэ руки мастэр — и моторы ремонтируе, хошь тракторный, хошь жигулевский или лодочный, и свыней якихто канадских разводэ, и быкив с Голландии выписав, конэй у его — сам бачивскико... И охотится — тоже сэрьезно, с подготовкой. Трактором у плавнях дороги набье, а потом с собаками — р-раз, и порядок! К нэму «шишки» с района приезжають. Охота с гарантией! Ось як, нэ то шо мы...
—    Так, значит, собачки зверовые у него ...— покивал я головой.
—    А як же. Боны у его грамотни! А сама лучша — малэсэнька така дворняжка.
Егерь показал ладонью от земли на четверть.
—    По следу хорошо идет? — догадался я.
—    Та не в том дило, шо идэ, а в том, шо свыни от нее идуть тыхо-тыхо, спокойно! Боны думають: шо оно там такэ — непонятно, мабуть, нэ страшно им. От лаек воны лэтять як скаженни—дай бог ногы! А от той дворняги — идуть и оглядаються... А лайки ту кроху ще вроде як прикрывають — шоб сэкач там бо свыня не затопталы ее. Ось оно як... А може, брешуть всэ, — закончил егерь неожиданно.— Сам-то я нэ бачив...
После завтрака я курил, завалившись на расстеленную на опавшей листве в широком пятне солнечного света плащ-палатку, а егерь обдирал шкурки пойманных накануне ондатр, устроившись под раскидистой грушей. Выходило это у него тоже ловко и быстро. Сняв шкурку, он натягивал ее на гладкий конусный чурбачок и ножом мездрил кожу, аккуратно стаскивая пленки и прирези жира. Потом я помог ему навить бечевок, умилясь простоте и рациональности устройства для скручивания, состоявшего из табуретки с привинченной к ней несколько видоизмененной мясорубкой.
Часа в три пополудни настало время моего отплытия, хотя я, собственно, еще не знал, куда отправиться. В то время, не такое уж далекое, укромных живописных и богатых дичью мест в тех краях было предостаточно. Мне, например, за утреннюю зорьку случалось пропускать без выстрела несколько гусиных табунков, налетавших не далее тридцати метров, — и не потому, что я их «зевал», просто гуси, а тем более утки мне были не нужны. Дичь в нашем доме, как это ни странно, учитывая, что я заядлый охотник, всегда ценилась ниже домашней птицы, которую с большой любовью разводила жена.
Высшей оценки удостаивалась только кабанятина, на втором месте стояла зайчатина, отчасти потому, что теща передала жене отличный рецепт приготовления, отчасти из-за того, что мясо на кухню поставлялось, полностью обработанное мною, и его не надо было ни щипать, ни палить, ни потрошить. Заставлять наших женщин, убивающих большую часть жизни в уборке, стирке, глажке, готовке и на множестве других работ (не считая основную! ), еще щипать и обрабатывать привезенную с охоты дичь всегда казалось мне, мягко говоря, несправедливым; самому дергать перья зачастую не было сил, раздавать дичь соседям в конце концов представлялось ненужной тратой денег, ведь соседи были не беднее меня. А посему не удивительно мое тогдашнее прохладное отношение к чрезмерной добыче.
Прошло каких-нибудь десять-пятнадцать лет — и как все изменилось! Я не могу объяснить столь резкое уменьшение водоплавающей дичи, нет ответа и в доступной мне литературе. Да и занимается ли вообще кто-нибудь этим вопросом?
Я сидел в лодке и уже собирался отчалить, когда подошел егерь. Быть без какой-либо работы, в отличие от меня, он не мог, вот и сейчас, разговаривая со мной, он распутывал комок капроновых ниток. Почему-то комок состоял из обрывков, и егерь, вытянув из него очередную нитку, привязывал ее к предыдущей и наматывал на клубочек. В «хозяйстве» все пригодится.
—    Поплыву по каналу вокруг лимана,— пожал я плечами.— Там где-нибудь заночую,— может, под вербами теми...
—    Та не, — покачал головой егерь. — Ты вот шо — плыви до разрытого вала — знаешь? Во-от. Да и посля того миста канал широкий, заросший, по краям камыш, на воде кувшинки — туда после утрянки качки падать будут, як их с других мист шугануть. Там и гуси ближе к углу тянуть — тоби не трэба, так нам на суп собьешь пару. К самому разрытому из плавни цела тропа пидходэ — там тоби и енот, и кабан. Там отмель — побачишь, на ней гусак лэ-жить,— еслы его еноты ще нэ утащилы, подранок чей-то. Так шо в один ствол заряди пулю, в другый — дробь и дывысь. Енот прийдэ — тач! — и воротник жинке, а то шапка дочке, свыня прийдэ — нам шашлык тоже надо... А надоисть сидеть — приплывай уху исть, ото лучше! Давай.
Я потянул на себя резиновые рукоятки весел, от этого усилия зацепившаяся днищем за берег лодка приподнялась, снялась с земляного выступа и заскользила по водной глади.
Егерь повернулся и скрылся за бровкой тростника. Скоро в той стороне заревел его тридцатисильный «Вихрь».
Какое наслаждение — плыть в хорошую погоду на легкой, послушной каждому движению лодке по длинному и широкому, с заросшими камышом и травами берегами каналу! Правая сторона — низкая, плавневая — представляет собой бровку тростника, рогоза, осоки, в которой, если присмотреться, повсюду видны следы обитателей плавневых джунглей. Разноцветными, невесомыми, маленькими ладьями, зацепившимися за путанку водных растений, замерли утиные перышки. В иловатом обрывчике у самого уреза воды — наполовину залитый ею вход ондатровой норы. Неподалеку — светло-зеленые конусные стерженьки погрызов, место кормежки зверька. То и дело попадаются выходы к воде звериных троп: узкие, малозаметные — енотов, шакалов и более солидные — кабаньи. В бровке камыша бугрятся кормовые столики лысух, крыс и ондатр.
Другая сторона канала — поросший за много лет могучим бурьяном земляной вал. Дикий бурьян здесь побеждает камыш, который заполоняет низменные места, и вал от этого похож на бурую кабанью спину со вздыбленной щетиной, развалившую рыжий разлив плавневых тростников на многие километры. На валу нередко растут деревья — чаще всего ивы, вербы, но обычны и сливы-дички, алыча, иногда белолистный тополь. Корни деревьев вросли в земляные бугры вала, словно в спасительный остров в океане мелкой болотной воды. Дикие свиньи приходят тереться грубошерстными боками о стволы и обнажившиеся в обвалившейся под натиском копыт земле волосатые корни. Края обрывов-ям здесь затерты, залощены, заполированы кабаньими телами, в них вмазаны жесткие черные щетинки звериных шкур.
Я поравнялся с широким проемом давным-давно неизвестно кем и зачем разрытого вала и сразу увидел мертвого гуся. Он лежал на отмели ближе к обрыву земляной насыпи, к которому я причалил. Этот бугор я тоже сразу наметил для своей засидки. Он порос снизу доверху густой буро-зеленой травой. Более высокой точки в радиусе нескольких километров не было. Противоположный конец разрытого вала был ниже и, наверное, поэтому зарос тростником до самого верха. Разрыв в насыпи был шириной метров двадцать, не больше, но для плавней это был обзор. Где еще найдешь такое место...
Сидя на бугре, в высоком и густом разнотравье, полностью скрывавшем меня, словно в снайперском гнезде, я имел великолепный сектор обстрела: прямо передо мной находилась поляна, слева обрамленная стеной камыша, куда вели несколько кабаньих троп, в противоположном от меня конце поляны бугрилась грива вновь начинавшегося вала, а справа посверкивала в лучах вечернего солнца вода канала, за которым тоже до горизонта простирались молчаливые плавни. Я много пробродил в Славянских, Гривенских и Ахтарских плавнях, но лучшего, более удобного и интересного места для засидок, пожалуй, не встречал. Это было место для одного, единственное ружье держало под прицелом весь этот своеобразный перекресток. А что перекресток был с «интенсивным движением», свидетельствовали многочисленные следы енотов и кабанов, избороздившие поляну и закрайки камышей.
Я вытащил и замаскировал в высоченном бурьяне лодку — так, чтобы ее не было видно ни с поляны, ни с воды. Потом оттоптал на вершине бугра среди травы пятачок, застелил его привезенным куском брезента, а затем кошмой. Сверху положил спальный мешок. В него я залезу, когда надоест сидеть и сторожить плавневую ночь, когда начнут слипаться глаза и мерзнуть ноги.
Солнце падало в тростники на западе. Оно было ослепительно желтым, и я лицом ощущал его жар. Стояла поздняя осень, но солнце вечером все равно было жарким. Возле меня даже закружились несколько оживших комариков. Они садились мне на руки и пытались пить мою кровь. Я не спеша давил усевшихся указательным пальцем, и они умирали один за другим. Я складывал безжизненных кровопийц
рядком на приклад лежавшего передо мной на примятой траве ружья и обдумывал три вопроса: можно ли (пока еще довольно рано) выкурить сигаретку; нужно ли, сходив к лодке за баночкой с густой смазкой, покрыть ею стволы и замок ружья, пока не выпала роса, и, наконец, не грех ли будет именно сейчас, без «крови», выпить рюмочку коньяку, привезенного на этот вал за двести километров. Или даже две.
Курить было абсолютно глупо (кто курит на засидке?); ружье и так блестело от масла, а после коньяка наверняка захочется спать, и я в лучшем случае среди ночи проснусь от рыка и сопения причуявшего меня кабана, который, как известно, после этого ни за что из зарослей не выйдет.
Я сходил к лодке и принес коньяк и сигареты. Коньяк был хорошим, и его не надо было закусывать. Потом с наслаждением закурил ароматную сигарету, изготовленную проклятыми капиталистами. Я выпускал дым вверх и смотрел, куда смещается сизое облачко. Оно уплывало влево назад, что меня почти устраивало. Конечно, над землей всегда существуют даже слабые вихревые потоки, и чуткий зверь уловит молекулы чужого, страшного запаха, насторожится и — прощай, удача! А может, и не уловит. Пройдет час, другой, третий... понизится температура, выпадет роса или подует ветерок-помощник со стороны зверя... Мало ли что? И все-таки курить, конечно, нельзя,— если всерьез рассчитывать на удачу, эту капризную госпожу.
Уж больно хорош был вечер! Тихий, светлый, теплый... На недалеком лимане загоготали гуси — и скоро полетели, мельтеша крыльями, набирая высоту. Два или три табунка прошли совсем близко от моей засидки, очевидно, так и не заметив меня, скрытого высокой травой. Зашипели в вышине первые ранние утиные стаи.
Было очень тихо в камышах — плавни не стряхнули еще с себя дневную дремоту, и в этой сонливой, но уже тревожной вечерней тишине слух мой уловил вдруг неясный звук. Он родился не вверху, где царствовали птицы, и уже одно это насторожило и родило радостный испуг. Звук тотчас повторился ближе. Теперь я уже определенно слышал, что по противоположному отрезку вала довольно быстро идет зверь. Сердце заколотило с дикой силой и амплитудой — так, что от его ударов заболело в груди. Вот, вот оно! Эти мгновения — когда все, даже жизнь, кажется, замирает, и ты становишься пещерным жителем, дикарем, для которого не существует ничего, кроме желания добыть желанного зверя, чтобы его, поверженного, принести потом к костру своего племени. На противоположном конце разрытого вала, я видел, вздрогнули тростниковые стебли. То, что по валу идет тропа, я знал: по верху вала всегда есть звериная тропка. Что зверь идет по ней в мою сторону, видел и понял, что через несколько секунд буду стрелять. Деться ему было некуда. Если пойдет вправо — к каналу, подставит правый бок; если влево от меня, в прилиманную плавню,— тоже ему не жить. Но скорее всего, зверь пойдет прямо, поэтому он и идет по верху вала, а не шуршит в бурьяне у его подножия. А это значит — сейчас на противоположном конце вала раздвинутся заросли и кабанья башка с лохматыми ушами высунет длинное рыло... Сейчас... Я замер, прицелившись в хорошо видный выход тропы прямо напротив меня. Палец чуть надавил на спуск нижнего ствола. Он был заряжен свинцовой турбинкой Майера. В другом был патрон с первым номером дроби — на енота. Заменить его на пулю я не успевал. В том, что выйдет кабан, я почти не сомневался, даже понял, что это, скорее всего, судя по производимому шуму, подсвинок. Но все равно это была удача! Сейчас... Между мной и зверем осталось двадцать шагов открытого пространства поляны и несколько сантиметров стеблей. Вот и они дрогнули... и из зарослей высунулась остроухая голова с внимательными умными глазами. Но они меня не видели: я сидел абсолютно неподвижно за занавеской высокой травы. От неожиданности и мгновенной досады я едва не выстрелил. Потом взяла злость — что делает бродячая собака в угодьях и сколько вреда принесет она? — и я почти нажал на спуск верхнего ствола. От удара дроби с двадцати шагов она даже не взвизгнула бы. Легкая смерть — высший акт гуманизма... Но я не выстрелил — что-то удержало меня.
Я заметил, что собака принюхивается. Чтобы рассеять ее сомнения, я опустил ружье, махнул рукой и крикнул резко: «Пошла вон!» Я ожидал, что, как любая бродячая собака в такой ситуации, она сломя голову бросится прочь. Но, к моему удивлению, собака, увидев меня, вышла из зарослей и завиляла пушистым хвостом-баранкой. Это была лайка. Она очень внимательно и даже с достоинством, как умеют собаки и умные люди, посмотрела на меня. Откуда она тут? Впрочем, у собаки насчет меня, наверное, тоже были подобные мысли. Во всяком случае лайка не выказала никакого страха, настороженности или поспешности даже после того, как я еще раз приглушенно заорал: «Пошла вон, собака!» Все-таки она для меня была нежелательной гостьей. Но и пес со своей стороны не проявил никакого желания знакомиться. Лайка помахала мне хвостом — привет, мол! Сидишь? Ну и сиди,— спустилась с бугра на поляну, уткнув нос в землю, поискала чего-то, подошла к каналу и вдруг, резко оттолкнувшись, сделала прыжок метра в полтора и с оглушительным плеском рухнула в воду. Деловито переплыв канал, собака вылезла на берег, отряхнула пушистую шубу с тысячью водяных брызг и скрылась в камышах. Теперь я увидел, что там, за каналом, в камышах был какой-то просвет, вроде прохода... Похоже, это Николай-арендатор проложил сюда тропку на тракторе. А где же он сам, что ж собака без присмотра, сама по себе бегает? Ну так а что — он местный, ему видней. Слава богу, не шлепнул я лаечку-то... Со своим уставом в чужой огород — несподручно как-то. Еще я заметил, что лайка не обратила внимания на лежавшего на отмели возле канала гусака — не привлекателен он чем-то, видать, собаке. А еноты что ж? Они-то чего не сожрали серого? Или лайка всех повыдушила? Так нет же, сам видел: енотовых следов — плюнуть некуда... Странно...
Солнце коснулось края земли. Внизу, у канальной воды, возле подножья тростников, упали сумеречные легкие тени, но у меня на бугре было еще очень светло. Я опять стал давить пальцем редких уже комаров, но теперь не складывал их, а просто щелчком отправлял в траву, потому что все предыдущие «трофеи» рассыпал, когда схватил ружье. И тут я новь услышал треск в камышах, точно в том самом месте, на противоположном конце разрытого вала. Звук такой же «силы», с такой же скоростью приближался к поляне. Чувствуя некоторую растерянность, я все же поднял ружье и прицелился через поляну в выход тропы. Ну, теперь-то что?..
Я снова поднял ружье, прицелился в прореху в зарослях, обозначавших тропу на валу, и нащупал пальцем передний спусковой крючок. Все повторилось с абсолютной точностью, словно в телевизионной записи. Опять остроухая голова с внимательными глазами, виляние хвостом, прыжок в воду точно с того же места — и вторая лайка исчезла в камышах на противоположной стороне канала.
Я положил ружье и закурил. Черт знает что. Едешь куда-то за две сотни километров, заплываешь на лодке в один из самых укромных уголков в надежде на долгие часы, проведенные в уединении, в общении с природой, — а попадаешь на какой-то собачий выгул. Просто лаечный проспект, ей-богу. Ну и что ждать теперь от этого места? Что вообще делают здесь эти чертовы собаки? Что представляют собой две беспризорные лайки в угодьях? Собаки крупные, рослые — такие не то что поросенка, подсвинка, пожалуй, запросто «растянут». И не столько пожрут и подавят зверя, сколько разгонят. Настроение испортилось, чувство досады угнездилось в душе. Вспомнив, что «бог любит троицу», я налил себе еще рюмочку грузинского.
В принципе все не так уж плохо. Тихий и ясный вечер, вокруг на многие клометры — плавни, плавни... А впереди целая ночь, и мало ли что может произойти: удача капризна и непредсказуема, в этом, возможно, ее главная прелесть.
Медленно поблек тростниковый огонь, огромная сырая низменность дохнула прохладой. Вместе с запахами болотных трав и воды в воздухе чувствовался тонкий, удивительно приятный — оттого, что казался странным в этом месте,— аромат: то пахла растущая у подножия камышовых стеблей ярко-зеленая мята. Перед тем как сумерки, победив вечерний свет в молчаливых неподвижных зарослях, подобрались к моей засидке, я проверил все приготовленное на ночь. Ружье лежало на сложенном плаще передо мной. Ремень с него был снят, чтобы не звякнул пряжкой при вскидке. Слева от ружья лежал фонарик со свежими батарейками. Два пулевых патрона находились в нашитых на куртку ячейках в районе левого нагрудного кармана. Нож лежал в кармане, обычный складной нож — срезать пробку у бутылки, отрезать кусок хлеба, колбасы или сала, при удаче — выпотрошить дичь, снять шкуру... От бессмысленной и утомительной привычки носить на поясе устрашающего вида тесак в кожаных ножнах я избавился давно, безболезненно и достаточно быстро. Мои ножи — покупные, самодельные и дарственные — висели в данный момент дома на стенке, это и было лучшим местом для них.
Я снял сапоги, надел вторую пару шерстяных носков и удобно расположился поверх спального мешка — настороженный, невидимый, неслышимый... Перед теми, на кого я охотился, я имел большое преимущество — мне совершенно незачем было двигаться, выдавая себя производимым при этом шумом. А они должны были это делать с единственной целью — добывать пищу, стараясь при этом не стать ею для других.
Ночь наступила темная, гулкая и тихая. Густо высыпали звезды, и в их свете проявились возле меня стебли трав, полоса канальной воды с отраженными золотыми искрами и темнеющие таинственной стеной молчащие тростники. Прошло порядочно времени до того, как я услышал кабана. Он был очень далеко, и его самого я вначале не слышал. Впереди, в нескольких сотнях шагов, в плавнях стали взлетать одиночные утки. Птицы поднимались с лопотом крыльев и испуганным кряканьем. Вначале в тишине ночи слышался взлет: утиные крылья начинали дробить воздух — «ту-ту-ту...» — и тут же громкое, но быстро затихающее: «кря-кря-кря...» Один взлет, второй, третий — все ближе... Становилось ясно, что вдоль вала, по залитым кое-где водой камышам идет зверь. Прошло несколько минут — и я услышал его.
Он шел очень медленно. Так медленно, что я даже не спешил вставать, так и лежал на боку, удобно опершись на локоть левой руки. Только кисть правой положил на захолодевшую шейку ружья. И слушал.
Возможно, это был очень большой зверь. Он не кормился, не сопел, не чавкал — он просто очень медленно приближался к месту моей засидки, к поляне между концами разрытого вала. Я слышал, как изредка ломались толстые сухие тростниковые стебли. Я не видел зверя, но мне представлялось, что весь страх, одиночество и таинственность ночи крадутся сейчас в этом сгустке темноты, который напрасно старается проткнуть мое несовершенное зрение.
Когда я расслышал шуршание звериного тела о стебли, то рукой отпихнул от себя землю и встал на колени. Голова моя чуть приподнялась над скрывавшим меня бурьяном, и от этого уши мои стали немного чутче. Кабан был шагах в тридцати, он подошел к открытому месту, и я слышал каждое его движение. Ветра не было, но я помнил его направление с вечера, и, если оно не изменилось, можно не опасаться, что зверь меня учует. Если он пойдет прямо, как шел, ему придется выйти на поляну — это было бы чудом. Проклятые собаки! Кабан, конечно, учуял их следы, знает, что прошли они давно, но все равно он настороже. Он слишком опытен и слишком настороже, чтобы выйти на открытое место... Зверь остановился и слушал, ничем не выдавая свое присутствие. Слушал и я. Потом он начал обходить поляну, смещаясь от меня влево.
Кабан шел по дуге и скоро должен был очутиться в той точке, где мог учуять меня. Оставался единственный, очень незначительный шанс — перехватить его в плавне. Я быстро стащил одну пару шерстяных носков и натянул сапоги, бормоча: «А что же ты думал, идиот, он прямо к тебе под нос выйдет, остановится на открытом и скажет: «А удобно ли вам вот так меня стрелять, Игорь Иванович? Ничего-то вам не мешает, не заслоняет ли?»
Я как мог тише, подлаживаясь под треск камыша неподалеку, на четвереньках спустился с вала, натыкаясь в темноте на жесткие ветви бурьяна. Я с вечера приметил слева прогал в камышах — по нему можно попытаться зайти в плавню хотя бы шагов на пятнадцать. Возле стены камыша я присел, чтобы на фоне более светлого неба увидеть просвет в зарослях. И в это время услышал громкое «фу-у...» кабана. Он таки успел выйти за ветер. И, конечно, на него «накинуло» запах. Зверь еще раз «отдулся» и, не спеша, ушел в глубь плавней, а я вернулся на вал, разулся и вновь устроился в своем гнезде. Уж больно удобным местом была моя засидка — пусть даже и не удастся выстрелить сегодня. Будут еще другие ночи — и другие надежды.
Через некоторое время дремота стала пригибать к земле голову, я не стал противиться ей и, забравшись до половины в спальный мешок, полулежа задремал, отметив, что ущербный диск луны красноватым пятном' выполз из камышей за каналом.
Очнулся неожиданно и с удивлением почувствовал, как сон со страшной быстротой улетает прочь от меня. Это могло означать только одно — что-то меня разбудило. Не шевелясь, не сделав ни малейшего движения, я стал вслушиваться. Вначале все было тихо. Огромная деформированная луна висела уже высоко — выходит, проспал я немало. Вокруг в плавнях стояла сверхъестественная тишина, вода в канале замерла... И вдруг я услышал звук какой-то возни на отмели. Перевел взгляд на лежавшего там гуся (он ясно видимым бугорком выделялся в лунном свете) и увидел, что возле него стоит енот — округлый, бесхвостый силуэт на коротких ножках. Я быстро, но осторожно перевернулся, встал на колени и схватил ружье, при этом, очевидно, издав какой-то шум. А может, енот просто заметил мое движение — ведь из-за луны было достаточно светло. Так или иначе, но зверь быстро засеменил прочь от гуся. Пару секунд его хорошо было видно на фоне блестевшей в лунном свете воды. Я вскинул ружье, мгновенно выцелил зверя перед мордой и выстрелил из верхнего ствола дробью. В тот же миг енот растворился на темном фоне отмели, но я понял, что не промахнулся, потому что послышалось предсмертное хрипение и тут же стало тихо. «Ну и то неплохо»,— подумал я, перезаряжая ружье и закуривая. Енотовые шкурки тогда были в цене, и такая добыча делала охоту во всяком случае не безрезультатной. С этой мыслью я вскоре и заснул. Енот пусть лежит — куда он денется.
Разбудили меня гусиные крики. Гортанные крики серых падали сверху совсем рядом. Я открыл глаза и увидел, что уже совсем светло, но все вокруг было серым, нереальным, расплывчатым... Пал туман. Он затопил вокруг тростники — из бело-серой клокастой пелены выглядывали лишь самые высокие бунчуки метелок. Вверху туман был пореже, и, когда оттуда упали очередные гусиные клики, я успел заметить мелькнувших птиц. Я сел, наполовину высунувшись из спальника, взял покрытое обильной росой ружье, стер пальцем с прицельной планки крупные капли влаги и стал ждать.
Очередной табунок налетел даже ближе, чем хотелось,— почти на правое плечо, и чтобы выцелить, мне пришлось упасть на спину. Выстрел ударил гусака снизу, словно палкой, и птица тяжело кувыркалась надо мной и, пролетев дальше, со страшным грохотом упала в канал.
Скоро справа опять прокричали гуси, но это были белолобики, и я пропустил стаю без выстрела. У меня осталось два патрона «единицы», остальные лежали в лодке, и идти за ними не хотелось.
Справа со стороны лимана — я сидел теперь спиной к разрытому валу — донеслось близкое «ка-га-га», и пара огромных серых выплыла из тумана. Я чисто сбил птицу, но она комом понеслась вниз: зачем-то послал заряд вдогон второму гусю, понимая, что, упади он в камыши за каналом, найти его вряд ли удастся, но, к счастью, промахнулся.
Норма по гусям была выполнена, егерь ведь «заказывал» пару, и я, все так же сидя в спальнике, отложил ружье и с удовольствием закурил. Оставалось сходить за енотом — вместе с парой серых он составит довольно живописный и оригинальный натюрморт с трофеями охоты в плавнях.
А гуси все летели и летели. Это был страшный, убийственный лёт, о котором мечтают многие охотники годами, большинство — всю жизнь. Птицы шли в тумане низко, налетая «на штык», почти не отворачивали, кося на меня глазами и слегка изгибая шеи. При желании я мог бы убить в то утро не один десяток. Я выбросил окурок, обулся и пошел за енотом. Он лежал шагах в десяти от мертвого гуся, убитого кем-то. Когда я подошел ближе, то увидел, что это небольшая коротконогая дворняжка рыже-коричневой масти, очень упитанная на вид. Немудрено было ночью принять ее за енота. Я подумал, что если это была собака Николая-арендатора, то я, хотя и не желая этого, рассчитался с ней за всех кабанов, погибших благодаря ее стараниям. И я не стал выбрасывать пса в камыши, дабы скрыть сей акт возмездия, отчасти оттого, что не чувствовал за собой вины, а еще из-за своей веры в невозможность скрыть что-либо подобное в этих местах: каким-то образом все здесь в конце концов становится известным — либо путем доносительства, либо в результате аналитических рассуждений местных жителей.
Прошло несколько лет, и многое изменилось в тех местах. В плавнях вдруг выросли диковинным образом кирпичные усадьбы под сверкающими оцинкованными или чешуйчатыми черепичными крышами новых хозяев, разбогатевших в одночасье обычным российским способом. Простой народ из местных, лишенный возможности заработать деньги хоть сколько-нибудь законным способом, густо полез в лиманы с изобретением больного ума — электроудочками, мелкоячеистыми неводами и эхолотами... Нет уж того количества водоплавающей птицы. Турки, говорят, сетями ловят прямо на пролете и нам отправляют не то в виде мясокостной муки, не то консервами... Нет даже разрытого вала, где любил я, причалив к берегу свою лодку и взобравшись на бугор, оглядывать убегавшие вдаль разливы камышей и редкие далекие деревья, зелеными купами возвышавшиеся над ними. Частная фирма, дабы подтвердить свою официальную деятельность по зарыблению (а точнее, по обезрыбливанию местного лимана), провела за пару месяцев работы по обваловке. Над плавнями торчала далеко видная решетчатая рука драглайна, медленно двигавшаяся вдоль канала по периметру лимана. Не знаю, насколько обваловка стала надежней, а главное — какая польза кому бы то ни было получилась от этого, учитывая известные успехи наших мелиораторов и рыбоводов, но разрытое место в валу исчезло. Засыпало его железное гусеничное чудовище, и теперь я, наверное, и не смог бы с точностью показать, где сложила голову маленькая дворняжка, имевшая неосторожность бродить ночью по плавням.
Вот только если бы гуси все еще летели по утрам над тем местом...
Разрытый вал


Другие новости по теме:
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: