Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Сожженные мосты

Окольными путями до Москвы докатилась молва о том, что в архангельской лесной глухомани будто бы сгорела охотничья заимка. Весть была туманная и оттого еще более неприятная, но в столице о ней никто не узнал, кроме хозяев избушки. Сколько-то лет назад их дороги разошлись, охотничье братство дало трещину, избушка осталась бесхозной. Иногда сила весны все же брала верх, старые друзья вырывались на неделю в северные края, но гостили в деревне, а до избы по распутице было не добраться.
Тайга хранила тайну лесного жилья, и его судьба беспокойства не вызывала. Избушка, словно надежно спрятанный клад, грела душу, будила радужные мечты и желания. Бревенчатая, крепкая, с прочной крышей — что с ней сделается.
И однажды вышло так, что к осени все удачно сладилось, и вся охотничья компания покатила в архангельскую сторону...
Не живи как хочется — а как Бог велит. Полторы недели северные ветры без устали гоняли вкруговую сизые тучи и холодный дождь вкривь и вкось поливал землю. Дикая птица вымокла так, что не могла подняться на крыло. Матерые глухари и тетерева попрятались в крепи, а безмозглые сеголетки безвольно сидели в кустах по закраинам леса, превратились в мокрые тряпки и иногда попадали в собачьи зубы даже без выстрела.
Все этой осенью вызывало жалость: полуживая деревня с избами-чернушками, крохотная пожня с полегшим овсом за околицей, хлябистые дороги и тропинки. По-сиротски мычал единственный на деревне теленок.
О том, чтобы проведать зимовье или то, что от него осталось, речи не было. То есть, наоборот, разговоры велись, но пустые, бесплодные. И когда на дворе наконец установилось ведро, я повесил ружье на плечо и пошел в разведку.
Дальний путь пролегал по старому, заросшему кустарником валу вдоль лесной реки. Но своенравная вода веками плела причудливые петли, то и дело перечила дороге, приходилось строить мосты. Давным-давно по дороге денно и нощно возили лес, лес и лес, потому что других богатств здесь отродясь не было. За грибами да ягодами разве стали бы тянуть железную дорогу? А уж из-за людей подавно. Русского мужика за границу не сторгуешь — даром не нужен. Одним словом, кондовый лес вскорости истребили, а следом и мужики сошли на нет.
Не знаю, кому, кроме охотников, довелось со стороны наблюдать за исчезновением здешней цивилизации. «Вот она была и нету». На той же железной дороге рельсы сняли, а шпалы так поросли травой, что нога их не чует. Да что там трава. За полвека на дорожных откосах успела родиться, вырасти и умереть скороспелая ольха. Толстенные стволы, словно полые бутафории, можно без труда расшвыривать и крушить сапогами.
Мостов на пути много, самые крупные в давние времена имели названия: Федоровский, Седьмой (на 7-м километре), Калиновый, Большой. Теперь, когда от мостов остались обугленные сваи, а помнить названия некому, даже само слово «мост» сохранило лишь знаковый смысл. Тот, кто сжег мосты, так и не снискал славу Герострата, оставшись безвестным поджигателем.
Маленькие безымянные мосты через ручьи не горели, а попросту сгнили, их не жаль, бросил пару жердин — вот и готов новый мост. Бог с ними и с прочими, именными-, что стояли на малой воде, надобность в них невеликая. Споткнуться можно всего на трех мостах. Первая преграда — на 7-м километре, но мне повезло: где-то в верховьях дожди подмыли берега, а упавшие в реку деревья высокая вода притащила к сваям. С трудом, но все же я пробрался по залому на противоположный берег и на радостях растянулся прямо поперек дороги. Пользуясь передышкой, огляделся. Развалины моста будили воспоминания, но под боком шумела река, возвращала к действительности. То, что происходило в прошлом, путалось с настоящим, и это переплетение затягивало меня все сильнее.
У останков моста так покойно, что любая живность поневоле себя выдает. Вот мотылек обреченно бьет крылышками по луже. Не он ли еще недавно купался в солнечных лучах? В небе плачет канюк. Кажется, эти птицы живут долго и гнездятся в одних и тех же местах. Неужели именно этого ястреба я встречал и десять, и двадцать лет назад? А что, если он узнал меня и теперь приветствует тоскливыми криками? Жаль, что человеку не дано по-птичьи выразить свою печаль. Как часто мы ищем ее во всем, ищем сознательно, чтобы приумножить собственную тоску. Иногда ее ненавидишь и гонишь прочь, а она все живет и бьется внутри тебя, словно муха у зимнего окна.
Полюбилась мне с некоторых пор осенняя предзакатная пора, когда лес бережно отсчитывает теплые и такие хрупкие мгновения предзимья. В ожидании снежной ноши покорно склонились кусты, чернолесье очистилось и просветлело. Лишь редкие зеленые березы еще верят солнцу и теплу, молодятся. Сколько цветов родилось и отцвело под их сенью...
Было время, когда, влекомый охотничьей жадностью, я не ленился уходить вечерами подальше от жилья. Ноги сами несли к смиренному озерку, что одиноким затворником вековало среди соснового многостволья. Зори у воды ярче, благодатнее. Только в быстротечные закатные минуты еще можно увидеть слабый румянец нашей хворой природы. Здесь, на стыке трех стихий — воздуха, земли и воды — душу обволакивали невидимые волны, в которых она плавно покачивалась и утихала.
Охотник Севера не избалован броскими пейзажами, ему остается завидовать баснословным алтайским или сибирским красотам. Но он не завидует. Сибирь так далеко, что уже как будто бы и не русская земля, а здесь под ногой своя, родная. И странное, тревожное и зябкое чувство возникает оттого, что люди ее покинули.
За последние десятки лет озеро навещали разве что охотники и те по случаю. Утка бескормные угодья не жалует, редко пролетная устало опустится на воду, но чаще, вопросительно крякнув, умчится прочь. Случалось здесь брать с подхода морскую черную утку, до того бездумную, что она и после промаха непременно даст кругаля, опять напорется на выстрел. Вид у битой птицы жалкий, но не всегда. В безветренную погоду, пестря черно-белыми перьями, она картинно застывает на водной глади — огромном подносе из благородного серебра.
Озеро с утками от переправы далеко в стороне, перед глазами совсем иная картина. Давней весной полая вода, играючи, унесла в Лету срединные пролеты моста,— плоды человеческой мысли оказались с гнильцой. Позже огонь довершил начатое водой дело, и теперь из реки торчат угольные маковки пеньков-свай. Если надолго зажмурить глаза, то из пустой черноты, как из туннеля, может вынырнуть груженный лесом товарняк и, грохотнув по мосту, укатить в прошлое. И снова тишина... Чуть слышно шепнет у ног вода и тут же торопливо бежит дальше, ничего не разобрать в ее быстром говоре.
Река чистая-пречистая, словно Богородица. И манит к ней прильнуть, нет, не умыться, а от усталости, мирской суеты очиститься. Как вольно было, скинув сапоги, брести жарким августовским днем по песчаным мелям, но сейчас не хотелось лезть в сапожищах, без нужды баламутить прозрачную воду.
Под берегом бойкие малявки метнулись за мошкой, на глубине, у затопленной коряги темнеют хребтики развернутых веером ельцов. Распознать их непросто, но рыб выдает едва уловимое шевеление хвостов. Над водой прутко трепыхнулся ветер, и полосатая рябь заштриховала, скрыла подводную картину.
Листва сыплется, потоком течет с берез в реку, золотые листья-монеты несметным богатством копятся в ложбинках. Что в сравнении с ним человеческая жизнь? Копейка! Умный, хитрый и живучий, как клоп, человек способен урвать от вечности 60—70, ну, 80 лет — гроши.
К выходу из речной заводи на большую воду величаво проплыли похожие на древние славянские струги дубовые листья с гордо поднятыми краями. Попутного ветра!
Там, где у воды с семейками берез и осин роднится ельник, любят кучковаться рябцы. Веселая птица — рябчик! Ничто так не радует и не пугает охотника в лесу, как взлет рябчиного выводка, даже и одного небольшого, с голубя, рябца. Тетереву или грузному глухарине перед полетом надо изготовиться, сделать какие-то телодвижения, а кроха-рябчик с места в карьер — «ф-р-р-р, т-р-р-р» и все лупит, лупит крыльями-коротышками по воздуху. Невелика фигура, но — дичь. Потому так забегали мои глаза по вершинам дерев после «ф-р-р-р» и «т-р-р-р», подобрался я по-звериному, напружинился. Охота!
Со стороны охотничьи ужимки выглядят нелепо. Человек среди стволов с заголенными ветвями медленно, как будто под гипнозом, поводит головой в разные стороны, тянет шею вверх и вбок, так же медленно приседает, опять посовиному вертит  головой.
Всего один неловкий жест — и снова «ф-р-р-р» и «т-р-р-р»: рябчики сорвались, спасаясь от напасти. Вот на этом сучке сидел один, второй еще ближе и третий рядом с ним. В десяти шагах, перед самым носом. Уж они-то хорошенько меня разглядели. Интересно, ведомо ли птицам чувство злорадства?
Пока обыскивал карманы, да пока выдувал из свистка-манка табачную труху, шалопутно рванул ветер, и пересвистеть его мог разве соловей-разбойник, а только сам ветер и есть разбойник.
Охотники часто остаются в душе недорослями, вот и я расстроился, как мальчишка, принялся костить белый свет. Снова стал шарить взором по кронам деревьев, но от пристального гляденья глаз быстро устает, «замыливается» — ничего не видать.
Рябчики упорхнули не только с деревьев, но из головы, уступив место далекой избушке. Воображение рисовало ее сказочно красивой, овевало в романтические тона. А на самом деле она выглядела невзрачной, но зато стояла на видном месте, и рядом с ней сине-зелеными рождественскими свечами высились к небу ели, а бугор против крыльца пестрел осиновым и березовым листом.
Вперед, вперед в прошлое! Всего полчаса ходьбы до Калинового моста, а в памяти даже не полгода, а полтора десятка лет оживают, дикими птицами охотничьей вольницы летят на все четыре стороны. Грома прошлых выстрелов не слыхать, а мерещатся взлеты да хлопотанье крыльев то под олешником, то на брусничных кочках в болотине перед Калиновым мостом.
В строительном, инженерном смысле мост — гидротехническое сооружение меж речных берегов. Но для охотника и нечто другое, почти духовное, то, что соединяет иные берега.
Опоры и шпалы на Калиновом мосту напрочь сгорели в незапамятные времена, но остались рельсы, почему-то их здесь не сняли. В молодости я с легкостью канатоходца, балансируя ружьем и быстро-быстро семеня ногами, пробегал по рельсам. А сейчас глянул на узкие железные полосы и срубил длинный шест, а потом, совсем уж по-стариковски перестраховываясь, и второй шест. С дрожью в ногах, с помощью костылей-подпорок кое-как переместил свое тело на другой берег и уже здесь остро ощутил груз прожитых лет. Даже появившаяся когда-то седина в голове не вызвала во мне столько сожаления, как эта переправа.
У Калинового моста, на галечных косах я не однажды сторожил глухарей, встречал рассветы — сколько их было за два десятка осеней. Днем на реке пустынно... А вдруг? Цепляясь за колючий шиповник, с чертями сполз по откосу к воде, добрался по береговой кромке до глухариных мест и остановился у роскошного куста калины. Трава под ним уже потемнела, умерла, но выше на берегу еще зеленела среди пятен блеклых цветов. Совсем недавно, пьянея от сладкого дурмана, в цветах жужжали пчелы и шмели, разносили аромат по всему лесу, а сейчас как-то сразу, без первых редких капель на последние цветы осени полил бездушный дождь. Уйдет, сгинет и сама осень, оставив на память о себе лишь калину с рябиной. В прежние годы я и за ними охотился, немало верст отмахал по лесным тропам, чтобы погреться у ягодного огня.
Иной раз ломишься берегом реки и час, и другой, а кроме лесной дурнушки ольхи, ничегошеньки не встретишь. Даже не верится, что для нее скоро наступит запоздалый праздник и на увядающих ветвях враз появятся сотни белоснежных сережек. А вот покорная в своей наготе черемуха невинный свадебный убор потеряла еще весной, кто теперь вспомнит о волнении майских вечеров? Что еще... Порой задержится взгляд на дубах-одинцах, но дуб — это проза, всегда строгий и морщинистый от прожитых лет.
Потемнеет в глазах среди прибрежного чернолесья, дождь, как и сейчас, защелкает по темечку. И вдруг — караул! — пожар на берегу: рябина у шумного в белой пене переката. Музыка красок и запахов, немыслимый букет из поэзии Есенина, живописи Левитана и пьес Чайковского. Только что к душе подступала тошнота, дождь мерзко змеился за шиворот, теперь капли влажными поцелуями ласкают щеки, отмывают мысли от грязи. Как жарко горит под дождем калина, не об нее ли обожглись снегири?
В северном лесу воров нет, никого нет. Красу рябины и калины никто не украдет, но и не каждому она откроется, за красотой тоже охотиться надо, ног не жалеть и чувств при встрече не прятать — в тайге стесняться некого.
...Дождь частил, звучно чмокал по воде, по россыпям камней — какие уж тут глухари. Битый час, пережидая непогодь, я ютился в промоине под крутым яром. Сверху козырьком нависали сплетенные с землей сосновые корни. При порывах ветра сосна кренилась к реке, крыша надо мной ходила ходуном и натужно стонала, как будто дерево знало о своей скорой неизбежной гибели. На голову то и дело сыпался сор, но на этот раз сосна устояла.
Что сказать о таежной ходьбе в ливень или после дождя? В сущности, через сотню-другую шагов разницы уже нет, никакая одежда от лесной купели не спасает. Но мне опять повезло: дорога до следующего моста пролегала по песчаникам и лишь местами поросла невысокой травой. Наверстывая потерянное время, я перешел на широкий, почти армейский шаг. Так и отпечатал сапогами три километра, стараясь не думать о предстоящей переправе. Уже перед Большим мостом сбросил обороты, выровнял дыхание, к реке подходил скрадом.
Высокий берег за мостом обжили осины, на одной из них, вытянув по-гусиному вверх шеи, сидели три глухарки. Листья с деревьев уже опали, но птицы по привычке собрались на кормовом месте, темными силуэтами выделяясь на фоне неба. Сколько до них шагов — семьдесят, восемьдесят? Бог весть, но для моей двустволки далековато. А что, если испытать птичьи нервы и в открытую подойти ближе?
Сожженные мостыБольшой мост — единственный, что уцелел наполовину, хотя и его жгли. Огрызки огромных брусьев-переводов повисли над самым стрежнем. Едва я с опаской начал продвигаться по ним, глухарки разом снялись с осины и улетели в лес, оставив на мою долю чувство безысходности, когда есть только один путь — назад. А вода под мостом все шумела и шумела, тараторила скороговоркой: «Проживи, человек, без меня хотя бы век. Я же без твоих мостов проживу пятьсот веков».
В сухую пору реку у Большого моста можно запросто перебрести в болотных сапогах, а в сентябре после дождей на быстрине и лодка не выручит. Вода напрочь перекрыла путь к избушке, но я еще не знал, что судьба жилья так и останется неясной, с тех пор никто из друзей-охотников здесь не бывал. Жизнь каждого закладывала такие виражи, что охота отошла на задний план, впору было хотя бы удержаться на плаву. А тогда, у Большого моста мне ничего не оставалось, как тихо, словно на поминках сидеть и час, и другой, перебирать в памяти утекшие быстрым потоком охотничьи годы.
Никто меня не торопил, казалось, что все вокруг упокоительно застыло, даже река от долгого соседства перестала тревожить слух и взор. Однако это равновесие было обманчивым, движение материи ни на миг не прекращалось. Необъятное, тяжелое нечто плющило, раздавливало психику, и я физически ощущал, что растущее в природе напряжение вот-вот лопнет, разрешится.
На лес, цепляясь отвислым брюхом за мачты корабельных сосен, наплыла черная туча. Стало так темно, что размылась, почти исчезла грань между небом и землей. Я достал папиросу, чиркнул спичкой и увидел, что в воздухе невесомо кружатся белые мотыльки... Снежинки, не ведая о земном притяжении, летали во всех направлениях, иногда поднимались ввысь, но в конце концов покойно падали на сырую землю. Было их такое множество, что они не успевали таять, и от белого покрова посветлело. Я осторожно снял с головы вязаную шапку — вся в снегу. О, этот шутовской колпак не продается ни за какие деньги, первый снег подороже будет. Стал прикидывать в уме: разбогател ли, много ли добра нажил в прошедший год. Выходило, что охота и этот странный, без стрельбы день и есть мой главный капитал.
Я стоял неподвижно и, широко, по-детски раскрыв глаза, смотрел на лес. Совсем рядом кто-то протяжно и горестно вздохнул. В десяти шагах от меня к реке бесшумно подошел лось. Понурив тяжелую голову, он осторожно, будто недоумевая, принюхивался к свежему снегу и, не стесняясь, по-звериному громко сопел и фыркал. Через пять минут его широкую спину накрыла белая попона, но зверь не трогался с места до тех пор, пока я не шевельнул затекшей ногой. Лось, не оборотясь на шум, ходко подался в лес, и не успел я окликнуть: «Куда ты?» — как он исчез в снежной пелене.
Снег повалил еще пуще и скоро почти скрыл другой берег, а с ним часть моего прошлого, в которое я так и не вернулся.
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: