Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Буду ли я одинок...

Игорь АЛЁХИН
Я сидел в вагончике за простым деревянным столом, застеленным клеенкой с красно-желтыми листьями на бежевом фоне, и курил легкие белоснежные сигареты, вытряхивая их из зеленой глянцевой пачки. Они истлевали очень быстро, бледный дым слоистыми клубами вяло шевелился в воздухе, указывая на отсутствие сквозняка в помещении, а за единственным окном, черным прямоугольником врезанным в стену, на черную, раскисшую от долгого ненастья землю, на тусклую чугунную гладь лиманов, в серо-бурые камыши ночных плавней с бесконечным вселенским шорохом сыпался черный дождь.
Дождь с небольшими перерывами шел несколько дней — до моего приезда сюда, в день его, и, скорее всего, он будет идти и после того, как я уеду... Из соображений экономии я прикрутил фитиль керосиновой лампы, но света ее вполне хватало для того, чтобы видеть цифры на часах, посуду на полке, по которой изредка пробегали с громким топотом мыши, стоявшее в углу блестящее от масла ружье и мои сапоги у двери.
Машина, на которой я приехал, мокла под дождем в ста метрах отсюда, и мне казалось, я слышу, как шуршат капли по ее кузову, полируя его в тусклом, неведомо откуда берущемся свете ночи. И мне еще было немного совестно за то, что она стоит вот так, под открытым небом, одинокая, как и я. Но я был в тепле и сухости, а машина мокла в луже под дождем. Это было несправедливо. Ведь она привезла меня сюда через десятки километров скользкого грязного асфальта, острых камней гравийных дорог, раскисших проселков и плавневых насыпных валов с обманчивыми, ненадежными краями. И заслужила, наверное, хотя бы навеса, прикрывающего от мерзкого декабрьского дождя...
Но навеса не было. Единственный сухой угол занимал я, вместе с ружьем и патронами и своими невеселыми мыслями.
Было тихо. Так тихо, как бывает, когда ты один на двадцать верст окрест. Когда идет дождь, нет ветра, все живое вокруг, от мыши под полом до дикой свиньи на недалекой камышовой гриве, кажется, тоже слушает этот непрерывный тихий шум падающих в камыши мелких холодных капель.
Зимний дождь — такое вот грустное явление. И надежды, что он перестанет к утру, мало. Судя по размытым, разваленным напоим воды колеям дороги, по которой я ехал сюда, и серому небу без всяких просветов, дождь давно и надолго.
Ну и черт с ним. Что поделаешь, если не везет. Мне вообще не везет на охоте в последние годы. И не в том, что нет добычи —она-то как раз есть, а в том, что... Ну как бы сказать поточнее — нет полного удовлетворения от результатов моих охот. Да, что-то в этом роде...
Результаты есть, а удовлетворения от них что-то не очень много. А почему — очень хорошо начинаешь понимать. Когда тебе за сорок, неожиданно отчетливо начинаешь сознавать правду и смысл поговорки, что разделенная радость — это двойная радость. Впрочем, конечно, есть и другая, так сказать, сторона медали — неразделенная радость ведь вовсе не половина радости... Наверное, все зависит от того, нужно ли тебе самому делиться с кем бы то ни было своими чувствами и ощущениями, вообще — чувствуешь ли ты необходимость приобщить к своему миру нравственных убеждений и переживаний другого человека. Все зависит от конкретных обстоятельств, конечно. Но если этот другой человек — твой собственный сын, то желание разделить с ним радости и переживания, которые дарит охота, превращается, можно сказать, в естественную потребность даже не разделить — подарить ему огромный, чувственный, цветной и благоуханный мир, полный летящих в голубом поднебесье стай, разливов холодной воды, загадочных туманов с влажными задумчивыми деревьями, звездных ночей и звериных троп. Мир, имя которому — Охота.
Не мысля жизни своей без охоты, я естественно и закономерно считал, что мой сын обязательно должен унаследовать эту страсть. Другими словами, стать охотником. И не каким-нибудь «сочувствующим», иногда выбирающимся в поле с покупными патронами и новеньким, но нечищеным ружьем неизвестно зачем — от нечего делать, потому что пригласили, привезли-отвезли, потому что надоело дома, надо «отметиться» на природе... Сын должен, как минимум, повторить меня, всю жизнь одержимого охотничьей страстью,— любить все, связанное с охотой: оружие, собак, природу, книги... Ну а если охота займет в его жизни еще больше места, чем в моей,— хотя я с трудом представляю это,— дай, как говорится, Бог.
И я начал готовить Костю к ждущей, как мне казалось, его охотничьей участи. Он должен стать охотником — для этого я собирался сделать все от меня зависящее. Чуть ли не с самого рождения показывал ему картинки на тему природы и охоты, совал к носу стреляные гильзы — пусть узнает с малолетства неповторимый, будоражащий сердце запах сгоревшего пороха. Покупал и делал ему игрушечные ружья. Раскладывал перед ним принесенную с охоты дичь.
Костя без сомнения и стеснения хватал уток за шеи и с интересом рассматривал, тыча пальчиком в полураскрытые клювы. Теребил цветные перышки, с восторгом подбрасывал пух. Большего требовать я тогда не мог. Сын вел себя как положено, подавал надежды.
С собой на охоту я взял его в четырехлетнем возрасте. Охота «домашняя», поблизости. Сразу за городской чертой есть у нас заросшие камышом и разнотравьем отстойники сахарного и молочного заводов, мое детское охотничье Эльдорадо, где я добыл своего первого чирка, первого бекаса, болотную курочку, лысуху... На отстойниках приезжавшие из Краснодара заготовители ловили и мешками сушили аквариумную дафнию, в изобилии водившуюся в насыщенной питательными веществами воде. Буйство растительности и чередование глубоких мест с кормными мелководьями делало отстойники богатым на водоплавающую дичь и куликов угодьем. До открытия охоты утки всевозможных пород и кулики здесь просто кишели, и в детстве мы умудрялись при помощи лука и стрел или обыкновенной рогатки и круглых камешков, а позже — да простит нас недремлющее око охотинспекции — из самодельных «самопалов» или петлями добывать достаточное для обеда количество разнообразной дичи. Отстойники стали и моей школой охотничьей науки, и целой страной, где проходили многие часы скитаний.
Отдельные их участки даже получили у нас свои собственные названия. Здесь были и Великие Отмели — на них всегда можно было застать куликов, и Утиные Плеса, где мы скрадывали осторожных крякв, и Лысушный полуостров, из которого на водную гладь выплывали черными шарами непуганые водяные курицы. Большая Присада — два огромных засохших тополя, на голые ветки которых садились прилетающие на водопой голуби. Хатки Ондатр — отстойник, в негустом, прореженном зверьками камыше которого, словно маленькие хатки, стояли домики водяных крыс. В то время никто не стрелял и не ловил их...
У меня была даже собственноручно выполненная карта отстойников: на небольшом листе ватмана со всей скрупулезностью были нанесены в плане все достопримечательности нашей детской охотничьей страны.
После открытия охоты положение по обилию дичи на отстойниках резко менялось — ввиду легкодоступности угодий для пешей охотничьей братии, но пару уток на зорьке взять было можно. Надо только встать в нужном месте. Ну а кому же и знать-то такие места, как не мне, «выросшему» среди этих покрытых бурьяном и камышом дамб и частенько прятавшему в укромном углу школьный портфель... И вот теперь в свою детскую охотничью страну я привел своего сына.
Выехали из дому в полпятого утра, полусонного малыша жена с обреченным видом одела потеплее и сапожки дала какие были самые длинные. Вот только на голову ничего подходящего не нашлось, и поехал сын в красной шерстяной шапочке на манер той, что носят английские полицейские.
Попав на ночные дамбы отстойников, Костю пришлось посадить на плечи — залитая росой трава ему по грудь. В одном месте дамба разрыта — в темном провале глухо шумит поблескивающая в звездном свете вода. Спуститься и перепрыгнуть — секунды делов. Но только сунулся к краю ямы, сын вцепился ручонками в голову, ногами шею сжал, кричит от страха... Ну надо же! Что ж, обойти придется, хотя и далековато...
Буду ли я одинок...Наконец добрались мы, опустил я пацана на землю. Немного постояли, светать стало. Косте показываю, объясняю: вон камыш, вон заливчик, тут могут утки летать, надо тихо стоять, не шуметь... Ему что — стоит, слушает... А тут и селезень как раз! Летит высоковато, но ровно и небыстро. Ударил, он на глазах у сына на середину плеса — хлоп! И — катерком к берегу. Подранок! Успел сказать сыну — смотри, мол, удирает, добирать надо — и вторым выстрелом накрыл его как раз у берега, перед камышом. Селезень серебряным животом перевернулся кверху, апельсиновыми лапами машет — любо-дорого посмотреть. Косте показываю — видишь, сынок?! Ай да мы с тобой, такие классные охотники! «Вижу»,— говорит. «Ну что, побежали к нему? Давай ручку, сейчас мы вдоль бережка, только смотри не поскользнись возле воды, так-так, тут, смотри, палка торчит — осторожно глазик...» Ему четыре, а мне на тридцать больше — я и за него, и за себя, и за селезня этого переживаю.
Достал добычу прутиком, отдал сыну. Селезень красив: перелинял, голова с зеленым переливом, на груди светло-серый поролон перьев, у хвоста завитки косичек. Возможно, это восемьсот первая моя утка, но я готов плясать от радости, что добыл ее на глазах у сына. Спасибо тебе, селезень!..
Костя держит его за шею. Эмоций незаметно — от волнения, может быть...
— Он умер, папа?
— Да... ну... как умер... Подстрелил я... мы его. Ты же видел? Видел, как он летел, красиво так?.. А потом мы его — бах! А он — ви-у-у... и в воду — бабах! Видел — как?
— Видел,— очень серьезно отвечает сын,— Мы его есть будем?
— Ну... а как же? Раз мы его убили, обязательно съедим. Вот ощипаем, мама зажарит — м-м... какой вкусный будет! Ты любишь жареную утку?
Конечно, он ее любит.
— А охотником будешь? — я готов спекулировать даже на любви к жареной утке.
Конечно, он будет.
По дороге к дому сын, сидя у меня на плечах, усердно теребил селезня, положив его мне на голову. Я терпел и даже радовался. Вот так потихоньку, шаг за шагом буду приобщать пацана к любимому занятию. И где-то загорится искорка, когда-то будет вспышка — а я уж раздую, не дам погаснуть... Пусть не сегодня, не завтра — сколько ему лет-то! Но я буду ждать этот момент, чтобы с великой радостью сказать: я сделал все, что мог, и теперь ты будешь охотником, сын!
Ну дальше, тем же курсом направляя сына в русло охотничьего ремесла, купил я ему пневматическую винтовку, хотя и были они тогда под идиотским запретом. Лепил из пластилина и вырезал из бумаги мишени — уток, зайцев, кабанов. Учил правильно держать ружье, целиться...
Костя оказался талантливым стрелком. Старательно выцеливал, прилежно и смешно щуря глаз, ревниво относился к моим выстрелам, если я показывал ему, как надо.
А я вспоминал все свои луки, рогатки и самопалы, с которыми торил свои первые тропы в камышах и лесополосах. Нам бы тогда «воздушку» — о ней мы могли только мечтать!
Теперь сын имеет винтовку, да и пневмопистолет «до кучи», выпустил тысячи пулек, подстрелив, конечно в «сезон», несколько воробьев и голубей. Но нет у него «своей» охоты! Живем мы теперь не на окраине, в охотничьи походы на отстойники или Кривое озеро сын не ходит. Да и среди его сверстников так и не было никого, с кем в такой поход он мог бы отправиться... А мы, помнится, в свободное время с утра до ночи — среди полей, камышей, деревьев... Когда случалось добыть каким-нибудь первобытным способом дичину, хоть того же голубя, радости и восторгу не было предела. Обязательно костер, в котором под горячими углями, на которых, подвешенная на шампуре, румянилась наша добыча, пеклась ворованная на огородах картошка. И не было ничего вкуснее тех подгоревших кусков...
А сын стрелял из пристрелянной мною по всем правилам «воздушки» залетающих к нам во двор воробьев, промахивался редко, не из-за того ли, что ничуть не волновался?.. Не было воробьев — всаживал пульки в мишени. Кончались пульки — стрелял из пистолета взлетающих на компьютере из электронных камышей электронных уток... И ни разу не вызвался почистить забытую в углу «воздушку». Кидался это делать после напоминания... Ну что ж, может, рано еще, в 6—7 лет-то?
В его 9 лет я купил еще одно ружье — специально ради него. Это был легонький бокфлинт 32-го калибра «Олень» — мог ли я сам в таком возрасте мечтать о подобном?! Сшил для Кости из замши патронташ с отдельными аккуратными подсумками. Вместе зарядили патроны. Из этого ружья мне лично за пределами двадцати метров ничего путного убить не представлялось возможным, сколь я ни экспериментировал с зарядами,— из-за дикого разброса как гладкого ствола, так и «парадокса». Но на этом расстоянии Костя довольно уверенно шлепал сизарей на колхозной ферме, куда я специально для него ездил в августе. Но... Опять «но»! Охота, я заметил, продолжалась для него, пока было по чем стрелять. Исчезала дичь, исчезал интерес. Но, может, я сам виноват: устроил парню сразу «богатую» охоту, с частой стрельбой, обильной, легкой добычей? А с другой стороны, не отпугнули бы его от охоты безрезультатные — для него — выходы? Голубей сын стрелял с большой охотой, но как-то уж очень старательно. И все время пересчитывал добычу. Прямо промысловик маленький. А вот волнения, искорки охотничьей — незаметно... «Ладно, не паникуй раньше времени»,— говорил я себе.
Чтобы «не сидеть без дела» в межсезонье, и к тому же во имя идеи становления сына как охотника, купили мы. с ним малокалиберный карабин ТОЗ-78. Поставили на него хорошую оптику переменной кратности и с соответствующим разрешением объявили войну серым воронам, наводнившим в последние годы угодья подобно саранче.
И тут сын не хуже меня результаты показал. Бывало, я шепчу ему: «Ну, давай, бей же, пока не слетела!» А он в ответ: «Сейчас... тени уберу...» Это правильно, через оптику-то. Шлеп, готова! Повисла каркуша на ветке, сын спокойно затвор передергивает... А мы с отцом, помню, ходили на ворон в посадку, где они ночевали, рано утром, еще потемну, и я с колотящимся сердцем высматривал в вершинах акаций неясные силуэты, и бабахал из отцовского ружья, и трясущимися руками вытаскивал из него дымящиеся гильзы. Нет, не трясутся руки у моего сына. Хорошо ли это?..
Или я многого хочу, может, похож я на максималиста — хочу, как минимум, максимума, да еще так рано... А рано ли?
Я не помню точно, когда я сам заразился охотой, и мне кажется, что охотился я всегда. Поэтому и не считаю, что для увлечения необходимо достичь какого-то определенного возраста. Если человек «заболел» благородной охотничьей страстью поздно, значит, как правило, у него просто не было возможности «заразиться» раньше — жил он в стерильных условиях, в каком-то изоляторе. И если я говорю все же о том, что у каждого свое время, то это, конечно, для самоуспокоения.
Сын не отказывается пойти на охоту, но и не просится сам... Хоть убей, словно не замечает моих приготовлений и намеков и ни разу не вспомнил, что ружье не чищено...
Сравнивать его и мое детство невозможно. Видики, компьютеры и «Киндер-сюрпризы» представляют собой, очевидно, гораздо более сильные раздражители, чем синее осеннее небо над желтыми тростниками Бейсугского лимана. Что такое упавший на зеркало тихого плеса, сбитый выстрелом кряковый селезень по сравнению с Терминатором, дырявящим из шестиствольного пулемета автомобили и пробивающим себе дорогу в зданиях при помощи гранатомета? Маленький человечек живет в том, виртуальном, телевизионном мире, где все — люди, вещи, события — делится на крутое и некрутое. Сына, я заметил, уже трудно чем-либо удивить. Вспоминаю один эпизод, смешной он или печальный — не знаю. Ехали с охоты вечером и случайно обнаружили позднюю кормежку уток на скошенном кукурузном поле. Стрелял я удачно, наша фокстерьерша Дюка приносила убитых птиц, а Костя принимал у нее добычу и складывал рядком на траву, особенно не глядя по сторонам: его больше занимала уже добытая птица. Когда уток набралось с пяток, сын дернул меня за рукав и указал на первую — по порядку, она вдруг стала подавать признаки жизни, хотя бита была вроде бы «чисто», да и Дюка своим прикусом не оставляла шансов птице на выживание — попросту раздавливала шейные позвонки. Об этом я и сказал Косте, удивленно покачав головой. Меж тем утка встряхнулась и даже перевернулась на брюхо. Тогда сын, видя мое удивление, решил дать случившемуся свое объяснение. Подняв на меня спокойные глаза, он с детской непосредственностью произнес:
— А может, она киборг?
Господи! Я был здесь, на этом вечернем поле с гаснущей оранжевой зарей, шаря глазами, ждал налетающих из темноты птиц, слыша их пульсирующий свист крыльев, а он был там — в своем мире, выдуманном и расцвеченном телевидением. Понять и даже проникнуть в этот мир я мог, но как вытащить из него сына — я не знал. Да и нужно ли это делать. Насильно, как известно, любить не заставишь...
И вот сейчас я один. Это и хорошо и плохо. Хорошо, что никто не мешает вот так сидеть, думать, не лезет с дурацкими вопросами или глупыми, не к месту и времени, анекдотами (ненавижу анекдоты на охоте), никто не храпит рядом, убивая надежду на нормальный сон, никто не заберется завтра в машину в грязных сапогах и не будет бесцеремонно стряхивать пепел под ноги. Никто не займет заветное место в «вершине» лимана, набросав на гладь уютного заливчика уродливые муляжи диких уток и оставив после себя в поломанном камышовом закрайке рваные полиэтиленовые пакеты и непотопляемые бутылки из-под газированных напитков, чужеродными буйками усеявшие в последнее время угодья.
Плохо лишь то, что маленький человечек никак не выказывает надежду, что когда-нибудь разделит со мной добровольные изгнания из мира не охотничьих людей, и спит сейчас, витая в не охотничьих снах за миллионы километров от моих мыслей, а мне, взрослому человеку, никак не удается сократить это расстояние...
Что ж, существуют ведь тысячи отцов-охотников, у которых сыновья, в лучшем случае, сочувствуют им, отнюдь не приобщившись к древнейшему и естественному инстинкту «преследования с целью добычи»... Я всегда знал это и всегда думал: «Ну, это только не для меня!» А вот поди ж ты... Как тут не вспомнить Ливеровского: «...Не принимается выжлечек! А старание вроде есть...»
Впрочем, что это я! Не все же еще, в конце концов, потеряно — сыну сейчас только одиннадцать. Может, и проявится в нем охотничья жилка. Или я со своей неуемной страстью к охоте настолько вобрал в себя ее древний, пещерный жар, что ничего не оставил сыну?
Я обулся и вышел на крохотное крыльцо. Дверь негромко скрипнула, отгородив тепло помещения от сразу обнявшего меня за плечи влажного холода плавней. Закурив, я машинально прикрыл ладонью сверху тлеющий огонек, но тут же понял, что делаю это напрасно — дождь перестал, надоедливый шум капель исчез, и в той стороне,   куда  скоро  мне  предстояло плыть, над темнеющим горизонтом отрешенно и одиноко светилась голубой точкой неизвестная мне звезда.
Где-то кричали дикие гуси. Наверное, они отдыхали сейчас на тех самых разведанных мною когда-то залиманных косах-отмелях, поросших темно-бордовой невысокой травкой, издающей во все времена года неповторимый кисловато-свежий, ни на что не похожий запах, и их потревожила лисица или енот. А может, гуси кричали просто так, без всяких причин, потому что они вообще любят переговариваться сами с собой и с просторами, среди которых живут. Гусиный крик самих гусей когда спасает, а когда и губит. Я сам убил много гусей только потому, что успевал перезарядить ружье нужными патронами, услышав из-за спины их разговор.
Я вообще знаю много уловок, предназначенных для того, чтобы привезти с охоты домой несколько тяжелых диких гусей и тем самым прослыть опытным гусятником. Я хотел бы все, что знаю и умею в этой охоте, передать сыну. Только не уверен, захочет ли он сам этого хоть когда-нибудь. Я не уверен, что смогу объяснить смысл, прелесть и радость охоты. Не все ведь можно объяснить.
Но я буду ждать, не теряя надежды, немного успокаивая себя мыслью, что для приобщения сына к миру охоты я сделал все, что мог. Я никогда не перестану охотиться, так что у него всегда будет возможность сделать первый самостоятельный шаг в страну чудес и древних наслаждений, имя которой — Охота.
Я стоял в ночи и остро чувствовал тишину и пустоту окружающего меня влажного гулкого мира. Звезда впереди все еще светилась, хотя и не казалась теперь такой яркой. И гуси молчали, лишь какой-то одиночка посылал во мрак отрывистые гортанные звуки. Над головой упруго посвистывали утиные крылья.
Скоро я поплыву туда, в сторону гусиных криков, поплыву неспешно, мерно отталкиваясь от черной воды легкими веслами, потому что спешить мне некуда — никто не будет грести рядом, стараясь раньше меня занять заветный мыс. Я буду плыть долго, молча, потому что не с кем разговаривать и пугать осторожную тишину. Я, возможно, вернусь с богатой добычей и всю ее привезу домой, потому что делить ее придется на одного. И довольный, и гордый своим одиночеством, им же отравленный и скованный, буду однообразно и тупо задавать себе один и тот же вопрос: верно ли, что не надо никогда и никого бояться, когда ты один? И, разуверившись окончательно в друзьях, не глупо ли надеяться обрести друга в лице собственного сына?
Тростники вокруг меня молчали страшной своей тишиной, их стебли, все до одного мертвые, то ли соглашались со мной, то ли осуждали, и я не понимал, что означает это молчание...
Зарегистрирован: -- ICQ: {icq}
Группа: Гости
Публикаций
Комментариев
Чуть не прослезился!
Отличная повесть!
А по поводу сына - все еще впереди! Я к охотничьей (не добычи ради, а познания для) страсти пришел почти к тридцати годам... При этом ни рыбаков, ни охотников в семье, кроме меня и жены нет... Вот сейчас и мой боец подрастает, у него еще все впереди...
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: