Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


За чарочкой

Игорь АЛЁХИН

Когда я еще был совсем мальчишкой-подростком, уже случалось мне ездить на охоту с серьезными компаниями, где мужики были в основном весьма пообтертыми в охотничьих делах и приключениях, имели опыт, но меня принимали очень снисходительно и доброжелательно. Только иной раз спросят — то ли у меня, то ли у батьки моего, — а школа, мол, как же? Но тут же понимающе закивают головами — что ж делать, дескать, коли уродился охотником... догонит потом-то.

Самыми впечатляющими были поездки на охоту в плавни. Для меня вообще этот край являлся некой неизведанной страной, таинственной и загадочной. Одна дорога туда — ну-ка, почти двести верст! — наполняла душу радостной тревогой, и названия хуторов и станиц, которые мы проезжали, звучали во мне волшебной музыкой: Гривенская — это, наверное, от грив, заросших камышом, где живут лохматые дикие свиньи и свирепые кабаны-секачи;  Рясная — значит богатая, густая, обильная; Садки — это просто рыбный садок, полный бело-серых пятнистых судаков и полнотелой гладкой тарани, набитой янтарной икрой.

Транспорта подходящего в личном пользовании в те времена было немного, поэтому и кучковались  мысливцы около председателя первичного охотколлектива, который мог пойти к начальству и выбить машину «для коллективной поездки в плавни» — так примерно писались подобные заявления. И когда «вопрос решался положительно», мигом распространялась среди охотников весть — все, едем, дают ЗИЛа! А патроны — у каждого приготовлены сто пятьдесят, двести, триста штук! Одни эти цифры меня с ума сводили. Сколько у нас с батей? Не мало ли будет — вдруг не хватит? Это ж катастроф! Утка будет идти валом, а я стрелять не смогу; ужасней этого ничего представить было невозможно. Хуже, чем когда рыба клюет вовсю, а на крючок подцепить нечего.

 
В кузов грузовика накидывалась солома, бросали дрова для костра и общественный казан, забыть который было равносильно оставлению поля боя без приказа или измене Родине, забрасывались две-три покрышки от МАЗа. Это — для освещения ночью, а что дым будет от них страшный и порча экологии — простите нас, этого-то слова тогда и не знал никто.

И вот — пятница, выезд. Клубится пыль позади, мелькают придорожные тополя и столбы с рассевшимися на их проводах многочисленными горлицами. И дай Бог, не сломается наша колесная техника, не застрянет где-нибудь на полуразвалившейся, прогнившей переправе, довезет компанию до нужного места.

Где-нибудь на Мочарах остановимся мы, вылезут из кузова охотники: кто брезент расстелет для скатерти-самобранки, кто побежит к недалекому каналу «рыбу шукать», а кто-то, самый нетерпеливый и азартный, полезет в ближние камыши, так просто, «утку поднять, хочь пару».

Рыба-то всегда была, так что насчет ухи — было бы желание готовить. Ближе к ночи казан уже бурлит, в нем выворачиваются мясистыми боками побледневшие от кипятка лини и красноперки. Нехитрая в те времена снедь,— но, конечно, обильная,— появляется на столе. Света от горящей неподалеку, с учетом направления ветра, резиновой покрышки вполне хватает. И хватит ее надолго, на весь длинный ужин и неспешный разговор, пока не останутся от нее черно-рыжий круг золы и кольца отоженного проволочного корда. Подальше на луговине в темноте ночи тоже мелькают языки багрового пламени с клубами черного дыма, — такая же, видать, компания коротает плавневую ночь.

Был среди наших охотничков один весьма колоритной внешности. Главной примечательной чертой его являлась редкостная тучность и пышные усы, над которыми багровел крупный нос и блестели прямо «бульбовские» глаза из-под кустистых бровей. Поликарпович — так его величали — принадлежал к еще более старому поколению, чем наши охотнички, и называл всех сынками очень ласково. Его уважали и лишь иногда находили возможность подтрунивать — в основном над его избыточным весом и животом просто невероятных размеров, который мешал Поликарповичу нагнуться, чтобы, к примеру, завязать шнурки ботинок. Да и увидеть развязавшуюся тесемку ему вовремя не всегда удава Поэтому обычно кто-нибудь из окружающих указывал ему на данную оказию, при этом незаметно толкая локтем соседа — смотри, мол, что сейчас будет.

Поликарпович долго кряхтел, склонив голову набок, разглядывал свою обувь, затем начинал искать место, где присесть. Найдя соответствующую своему весу точку опоры, усаживался, хватал себя за штанину ниже колена, потом брал ногу и перебрасывал ее на другое колено, подвернув под живот. Тогда лишь он мог дотянуться до злосчастного шнурка.

Конечно, в последнее время ходить с компанией, скажем, за зайцами он уже не мог. Но ездить продолжал. И вот, бывало, посовещавшись, делали загон специально для Поликарповича. Так старались подправить гай, чтоб хоть один русак да пробежал неподалеку от усевшегося, часто прямо на подножке грузовика, грузного охотничка. Вот убьет Поликарпович зайца, весь так и сияет, переваливаясь, спешит к добыче — ну спасибо вам, хлопцы, уважили старика, спасибо... Выпить он, понятно, любил. И рассказчик был хороший, тем более слушали его с вниманием.

Как-то коснулся разговор ружейной темы,— ну и каждый старался высказать, что знал, о достоинствах той или иной марки ружья. А тогда ну какие среди нас модели обращались? В основном тулки курковые, «бээмки» шестнадцатого калибра, реже бескурковые ижевки или какой-нибудь импортный образчик. Все, конечно, горизонталки. Вот в тот раз и зашел разговор о том, что лучше — курковые или бес курковые, Владельцы курковок называли внутрикурковки «комолыми» и не имеющими «охотничьего» вида, а также выражали уверенность, что их ружья имеют несравненно более сильный удар по капсюлю патрона — отсюда и осечек у них не бывает... Да и сразу видно — «взвэдэны курки, чи ни». А их оппоненты ссылались на прогресс науки и техники, а также на необходимость избавления от дедовского архаизма, что особенно злило сторонников курковок.

И тут вмешался Поликарпович. Он долго слушал ту или другую сторону, морщился и лишь иногда неопределенно рокотал что-то вроде: «М-да... ну-ну...» Потом махнул рукой и уселся на нашей скатерти-самобранке по-турецки, придавив скрещенные ноги огромным своим животом. Все понемногу затихли.

Поликарпович вытянул огромную ладонь свою перед собой и рубанул ею воздух. В свете пламени лицо его отсвечивало огнем, глаза сверкали.

           От ты мне скажи — шо щас за ружья? — медленно произнес он, обращаясь сразу ко всем.— Шо щас за ружья? — повторил он и, взяв наполненный стаканчик, очень спокойно и серьезно выпил,— А-а... Потом, не торопясь, взял соленый огурец и смачно откусил от него изрядно. Прожевал, откашлялся.

           Ну? — Видя неопределенность ответов, он продолжил: — От ты, Ми-кола, а хоть ты, Валентин, скажите мне — шо щас за ружья?

           Да разные... —А! — махнул рукой Поликарпович.— Мелкота одна! Ну шо оно ото за ружье... — он страдальчески-жалостливо скривил лицо и еще откусил от огурца (от того, что осталось). Все ждали дальнейшего повествования и не ошиблись.

           Пах, пах? А толку? Ни-ка-ко-го! — поднял Поликарпович палец размером со снаряд двадцатимиллиметровой пушки. Кто-то наполнил его стаканчик.

           А вот у меня было ружье... — даже глаза закрыл рассказчик, вспоминая.— Три метра, кум, ствол! Ну и заряжал — горсть пороху, горсть дроби... На трех ножках было. Я курок,— тут глаза Поликарповича засветились,— ногой взводил! Вот послушай, кум, як я с ним на уток ходил... Одному несподручно, так я Ваньку, внучка, приобщал. Сам никак не управлялся, с рушныцей той да с веслами... Ну и плывем... На лодке: я посредине, рушныцю на ножках — на нос, а Ванька, значит, сзади с веслом широким... Я ему объясняю: «Ты, Ванька, главное, когда не надо, не шуми. Вот сплывутся утки — двадцать там или тридцать — не шуми... Как соберутся сорок—пятьдесят — не шуми. А уж как шестьдесят—семьдесят — шуми, да посильней!» Плывем... Поликарпович снова опрокидывает чарочку, долго закусывает, кивая головой своим мыслям, потом продолжает:

           Вот сплываются два-три десятка утей,— Ванька ни звука, гребет себе потихоньку... Хлопец смышленый и без моей команды — ни-ни! Дальше — больше. Собирается уже до полсотни разных пород, но мелких много: чирята, чернушки... Ванька — не шумит. А вот как их соберется голов шестьдесят-семьдесят, и все больше крыжень да шилохвости, — тут я Ваньке — морг! Давай, мол! Он со всей силы веслом по воде — шлеп! Они как поднимутся!!! А я как наведу-у... ка-ак дам! И поведу-у... Поликарпович, сверкая прищуренным глазом, чертит пальцем вытянутой руки горизонтальную линию.

           Это зачем? —  не выдерживает кто-то, но его сразу — в бок: ну не ясно, что ли, чтобы дробь побольше рассеять!

Поликарпович сурово закрывает глаза:

— И как посыпятся... восемнадцать, двадцать...

Все облегченно вздыхают,— слава Богу, сравнительно благополучно все кончилось. Ну, посмеются, конечно, не без этого, как смеялись надо мной, над моей «каравайкой».

Я тогда то ли первый, то ли второй раз в плавни приехал со своей еще новенькой одноствольной бескурковкой шестнадцатого калибра. И надо ж так случиться, не доехали мы до места, где хотели охотиться. Погода была дождливая, и по дороге на Пригибский сполз все-таки наш ЗИЛ со скользкой дороги в кювет, да там и остался, сколько ни старались мы его оттуда вызволить.  Не помогли даже матрасы из кузова, которые подкладывали под колеса машины, насмерть извозив их в грязи. А дело было уже к вечеру, и пришлось нам стоять «вечерку» на близлежащих меляках, где изредка проносились одиночные чирки-свистунки, по которым мы безуспешно вели тревожащий огонь. Мне ничего не досталось, и, как только стемнело, я побрел к машине, возле которой уже горел огонь и собравшиеся охотники тешили себя ужином и беседой.

Кто-то говорил о каравайке — диковинной птице с удивительно вкусным — ну прямо нет ничего его вкуснее — мясом. Как-то раз, мол, случайно добыл ее — и какой шулюм сварганили, за уши не оттянешь... Я уж не помню, в те годы была эта птица в Красной книге или нет. До той поры я ее в глаза не видел.

           Все в сборе? Можно и по маленькой...

           Ткаченко нет, Валентина. Подождем давай — неудобно.

           Конечно. А он куда пошел?

           Да на другую сторону. Стрелял,

слышал, пару раз вроде. Придет.

Но вот в свете костра возникла фигура Валентина Федоровича. Ружье за плечом, на поясе болтается в удавках какая-то черная птица.

           Ну как, Валентин, дела? Мы кто одну, кто ничего...

           Но на шулюм есть — главное,— ответил Ткаченко своим спокойным начальственным голосом.— И у меня ничего, вот каравайку убил, и все... Нет утки.

Все глянули, поняли и успокоились. А я вскочил — как же, каравайка! Поглядеть, какая она легендарная птица.

Валентин стоял, рассказывая что-то, а я приблизился и рассматривал невиданную доселе птицу. Так, вроде ничего необычного: черные крылья, туловище какое-то грязно-серое, мокрое... А лапы с когтями, как у вороны. На ощупь ничего, плотная, увесистая... И тут я увидел голову птицы. Она была крупной, лобастой, с толстенным мощным клювом, как у...

           Так это же ворона! — громко закричал я, не сумев сдержать эмоций и, главное, не успев сообразить, что все это сразу поняли и следили за моими исследованиями со сдержанным смехом. Как все хохотали! И я, наверное, больше всех. Ну что делать — было мне тогда четырнадцать лет.

За ужином вспоминали мою каравайку, с улыбкой качали головами. Валентин Федорович сказал:

           Это ничего — любой может впросак попасть... Вот послушай, какой со мной казус приключился. До сих пор как вспомню — злость берет...

Приехал я на охоту к знакомому егерю — туда, в сторону Садок, как он там лиман... Красные Ворота, кажется, называется... Ну не важно. А приехал, ты знаешь... — он покачал головой мечтательно,— никого нет, красота, тишина, и егерь говорит — дичи на лимане уйма. Только, говорит, идти далековато, но я тебе все объясню, и ты меня правильно поймешь... Сначала вон до вала дойдешь, по нему влево — иди и иди, пока справа гряду не увидишь. За ней — ее перейти надо — начинается стежка. Вот по этой стежке километра два шуровать придется. Но ты не бойся, главное, никуда не сворачивай, там часто тропы кабаньи ее пересекают, а ты дуй себе по стежке. Она где получше, где похуже,— ничего, не собьешься. Как увидишь справа кол вбитый — то я лодку когда-то привязывал, вода по ту пору была, а сейчас отошла,— так иди как можно тише, потому что лиман уже рядом, а воны тут сразу и сидят...

«Утки, что ли?» — спрашиваю. И качки, говорит, и гуси могут быть, там их давно никто не пугал. Ты, говорит, старайся первыми выстрелами на воде побольше подбить, потому что птица уже пуганая, поднимется — и неизвестно, постреляешь ли потом. Ну так и с дуплета можно сразу норму выбить.

«Ружье у тебя двенадцатый?» — спрашивает. «Да нет,— говорю,— шестнадцатого калибра».— «Эх, чуть слабовато, двенадцатый бы получше, там все первые два выстрела решить могут. Вон как у меня,— говорит,— как дам — и в дамки!» — «А что за ружье?» — «Да обычная курковка, только двенадцатый калибр. Ну а заряжаю сам — положу побольше, оно надежней...» «А патроны есть?» — спрашиваю. «Та должны быть с дэсяток... Ось у ящику...» — «Так дай мне свой карамультук, а патроны я тебе в следующий раз привезу!» — «Та ради Бога, бери — стреляй, коли желание есть...»

Ну я его ружье в охапку — и бегом к лиману тому. Вернее, то и не лиман, а так — плесо большое какое-то. Мало кто знает про него.

А солнце уже низковато, тороплюсь. Пока до стежки той добежал — мокрый весь стал. Отдышался, патроны в карманах проверил — и полез в камыши. А тропка та чем дальше, тем уже становится, и земля все более топкая, сапоги вязнут. Ох и далеко же оказалось! Уж думал, сбился с пути, черт его разберет, столько троп и тропочек встречалось, ненароком свернул не на ту — и будешь блукать тут... А время идет. Но наконец выскочил я и вижу — точно, торчит кол здоровенный с обрывком веревки.

Ф-ух, думаю, слава тебе Господи! И тут же утиное кряканье услышал. И вроде еще гуси балаболят... Не соврал егерь, видимо, так и есть — повеселимся... Ружье зарядил, курки взвел — крадусь. А куртка у меня брезентовая, камыш по ней свистит, гремит, — скинул ее к дьяволу. Патроны переложил в брюки и дальше. Стараюсь, вообще, как привидение идти — тихо-тихо — и от ужаса замираю, если камышина какая громко треснет или сапог плюханет или чавкнет жижей. Тропка моя уже и не тропка вовсе стала, а так, видимость одна, потому что камыш совсем измельчал, и я лицом своим, кожей, глазами почувствовал близость открытой воды. Знаешь, как оно бывает: в камышах не то чтобы жарко и тесно, а вроде духота какая-то, неизъяснимая стесненность души и тела, и комаров нет — а тянет почесаться, и стоит приблизиться к открытой воде — даже если ты и не видишь ее пока за зарослями — сразу тебе облегчение и успокоение наступают. Надо много побродить по камышам, чтобы понять это, да... И в лесу, наверное, то же самое, хоть там вместо камыша деревья толстые... Я так думаю: человека всегда должно тянуть на простор и широкий горизонт, как же иначе... Но вот и вода, вижу, блеснула и на ней — даже сердце замерло — рябит что-то... Понимаю что, а суеверно не хочу поверить своему счастью. Отвожу рукой эдак осторожно последние мешающие камышины... Батюшки-святы!...

Как в радостном сне увидел я картину, которую многие из нас рисуют в своих фантазиях: все довольно большое плесо чистой воды передо мной было усеяно водоплавающей птицей... Рясно сидели крыжни, занятые кормежкой, промеж ними сновали изящные шилохвости, успел заметить пару широконосок, поодаль виднелись сбитые телом, плотные красноголовки. Чуть подальше плавали две пары гусей, кажется серых... Я чуть подвинулся, чтобы стрелять было удобней. Только не спешить... Знаем, как бывает — бах-трах и ни черта нет — улетели как ни в чем не бывало. Ну не-ет, тут такого быть не может — слава Богу, не первый день камыши топчем... Подождал я, пока они в кучу сплывутся: крыжнячки в центре, тут и шилохвости рядом, а в створе гуски чуть подальше — ну... Была не была, благослови меня Господи: жму спуск и тут же — другой, чуть взяв повыше... Чак! чак! — две осечки! Некоторое время не могу понять, что произошло, потом открываю ружье, плохо, но все-таки что-то соображая, выкидываю патроны, заменяю другими. Они, дичь-то, «ка-гa, ка-га!», но сидят... Снова навожу... Клац! Клац! Снова две осечки! Теперь снова, не меняя патронов, взвожу курки — раз, раз — осечки! Они — «ка-га!» — сидят! Я ж схоронился, ни жив ни мертв,— не видят! К черту, меняю патроны, осечные уж — в воду, некогда... Ну, теперь уж... вот сплываются, ох и крупные... Клац! Клац! Да что за...! Ломаю ружье в очередной раз — ну что? Что? И обмираю: на капсюлях патронов нет вмятин от бойков. Нет их и все тут. Еще не совсем осознав весь ужас и всю нелепость происшедшего, тупо смотрю на ружье. А на плесе — «ка-га, ка-га!». Я смотрю на ружье и вдруг замечаю — у него нет бойков! Зияют маленькие отверстия в гаечках-бранд-трубках, в которых должны они быть, а самих бойков просто нет...

Ну, трудно объяснить, что я чувствовал в те минуты. Постоял с минутку, осознавая случившееся, а потом ка-ак заору диким голосом: «А-а-а!!!» — чуть глотку не сорвал. Как они поднимутся! Веришь, нет — ураган! Ох тут бы с обоих стволов. Я и вскинул ружье, повел стволами,— а что толку... Постоял, посмотрел... Ну что ж, пора домой. Ну уж подожди, думаю, я уж тебе выскажу... Это ж надо такую шутку сыграть — где такое слыхано! Да это и не шутка уж — это сволочность типичная, никак по-другому не назвать... Не-е, ну не понятно — зачем?.. Скотство просто...

Обратный путь тот же, а все по-другому: и камыш резучей, и комары кусучей, и сапоги вязнут сильнее, и... Да понятно, че там!

Пришел я к егерскому дому злой как черт, зубами скрипел от обиды. В сердцах швырнул ружье егерское у калитки и уселся на скамеечке во дворе. Уж темно стало, звезды на небо высыпали, и луна блестит. Сижу, жду егеря. Тут из дома Татьяна, жена его, выходит.

           Ну, как дела? — спрашивает.

А я ей:

           Та какие там дела... Плохие. Ружье ваше не стреляет — вот и все дела.

Она на меня уставилась, не понимает.

           Яко — наше?

           Да вот, Сашко удружил. На, говорит, мое — побольше набьешь...

Вижу, как выражение лица ее меняется, меняется,— мысль какая-то до нее доходит... Вдруг она ка-ак зальется смехом!

           Ой, не могу с вами! — кричит.— Ой умора з вамы!

Мне не до смеха, сижу, губы кусаю.

           Где ж Сашко? — спрашиваю.

           А дэсь, в лиман поихав... Ой ну придумали!.. Це ж ружо его — без цих, как их, бойкив, чи як их...

           Да знаю я! — ору. — Теперь знаю!!! А шо ж вин мне сразу не сказал — нарочно, что ли? Я перся три километра по камышам, продирался, как дурак...

           Да хто там нарошно! — смеется.— Це вин просто забув. Валерка наш с этого ружа карандашами стрелял. Как-то вместо этих железочек... як их... он карандаши разлущуе, достае з них грихфель, поломае на кусочки — и в ружо. Я ще у Сашки пытала — цэ не опасно? А вин каже — та ни-и, я с него бойки поснимал... А вы — на охоту, да? Ну, умора... Та ничо! Цэ вин забув просто...

Ну что тут скажешь? Поостыл я, сидя-то на скамеечке, и, пока Сашко вернулся, совсем отошел. Вместе посмеялись даже. А только охоты больше не получилось, на следующий день мне уезжать надо было, а потом в тех краях побывать уже не пришлось... Так-то вот.

Рисунки Б. Игнатьева


Другие новости по теме:
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: