Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Последний день волчицы

Сергей КУЧЕРЕНКО

Она была старой и немощной одинокой волчицей
. Ей крупно повезло прожить полтора десятка лет, что теперь в очень неспокойном, напряженном, со всех сторон обострившемся веке далеко не каждому «серому помещику» счастливится. Некогда большие и острые, каменно-твердые белые зубы стерлись начисто и лишь чернели пеньками в бледных деснах, Тусклая свалявшая шерсть на дряблой коже, выпирающие из нее кости, уподобившееся пустому мешку брюхо и впалые, выцветшие, слезящиеся глаза тоскливо свидетельствовали о том, что вся без остатка долгая жизнь осталась позади, а впереди, где-то совсем рядом, черно вздымалось одно лишь навечное исчезновение. В тон ее уже невыправимой печали с низкого серого неба затяжно моросил промозгло холодный весенний дождь, в кустах и скалах шарился порывистый ветер, и вконец одряхлевшей старухе уже не верилось, что доведется еще раз погреть выветренное, вымороженное и высушенное тело в жаркой солнечной благодати.
Волчица стала забывать свою последнюю еду. Еще не так давно, когда была она просто слабой в меру своего глубокого старческого возраста, ей кое-что иногда все же перепадало. На почтительном расстоянии бродила она по следам родной стаи, из которой была вот уже полгода как изгнана, и скромно довольствовалась объедками. Бросив ее, вконец одряхлевшую, близкие и дети поступили жестоко, но все же иногда вроде бы, как казалось Волчице, вспоминали о ней, оставляя от своих щедрых трапез не одни лишь кости, хотя и не мясо: требуху, шкуру, шмотки ливера... Но — вроде бы. Не вспоминали. Просто не влезало в брюхо.
Она до недавнего времени и сама могла изловить кое-какую живность. Не крупнее зайчонка. На большее не было зубов. Большее трудно было проглотить, не разорвав на части. Большее стало невозможно догнать и повалить... Зайчишку жамкала да мусолила добрый час, кое-как проталкивала его сквозь горло, едва не околевая от самоудушения. И была ей «красной» дичью теперь лесная мышва да сеноставки — так высоко летала и так низко упала Волчица.
Но несколько дней назад, перед этой затянувшейся непогодой, нестерпимые боли в многочисленных ранах, костях и в груди и к тому же еще никогда не испытывавшаяся запредельная слабость свалили ее в небольшое углубление у холодного и мокрого подножья скалы, Эта мелкая каменная ниша не вмещала в себя старуху, и было там крайне неудобно, и капало, однако не находилось сил искать другое убежище, да уже и не хотелось его искать.
Она отрешенно от всего мирского и даже от своего ставшего чужим и неподвластным тела лежала плашмя на боку, бессильно вытянув лапы. Но в ее вроде бы и не состарившейся лобастой голове беспрерывной вереницей теснились и толпились, то и дело вспыхивая и немо вскрикивая, всякие видения. Они возникали не из поры беззаботного, сытого, а потому и счастливого детства и долгого взросления под бдительной опекой и стараниями родителей, как часто бывает у по-своему мыслящих живых существ на пределе жизни. Волчица часто вспоминала свою отверженную кровными родичами одинокую старость и жизнь в стае в «должности» хотя и рядового, но полноправного волка, тоже мысленно «видела» совсем недавней... Но более всего перебирала она в памяти те счастливые мужественные годы, когда верховодила стаей, неизменно и безоговорочно повелевая и при этом полностью отвечая за благополучие подчиненных. Даже ее могучие друзья пребывали в полнейшем ей подчинении, никогда ни в чем не возражая.
До поры до времени не возражая...
Почему-то нередко считается, что в волчьей стае вожаком всегда бывает он. Самый сильный, самый сообразительный и самый опытный. Может быть, когда-нибудь у кого-то и было такое, но своей стаей верховодила ее мать, а когда пришел той срок состариться, всю власть на себя взяла ее вошедшая в ту пору в полную силу дочь. Она, Волчица, в то время не была непревзойденно крепким и опытным в стае зверем и изрядно уступала в этом великану Матерому, но зато превосходила его развитостью чувства долга. Именно высокая ответственность за жизнь каждого волка в отдельности и всей стаи вместе в первую очередь возвышала ее над сородичами, и она умело пользовалась своей властью, повелевая и заботясь.
Матерый был с ней всегда рядом. Он в стае числился персоной номер два. Признавая ее лидерство, он вместе с нею командовал остальными. Командовал при необходимости, ни в малой мере не подрывая ее единовластия и авторитета. Он был постоянно на страже ее благополучия, жестоко наказывал любого за проявление малейшего неуважения к ней и к порядку в стае, а заодно и к себе, самоотверженно защищая ее от любого посягательства на жизнь, прикрывал от любого врага и оберегал от любой стихии.
Он подчинялся ей с восторгом, временами даже с самоотречением, и это приносило ему уверенность в своем совершеннейшем счастье.
Но потому Матерый и не был вожаком, что все-таки слишком чтил себя и о себе беспокоился гораздо больше, чем о стае. Без должного уважения к молодежи, набив утробу мясом, он блаженно засыпал и становился даже ленивым, в то время как она обдумывала до малейшей мелочи безопасность отдыхающего серого воинства и неустанно бдила, и неустанно планировала следующие охоты, и неустанно вникала в состояние каждого серого своего собрата по стае. Матерый был старше ее и был отцом их детей трижды. Ее другом и мужем после него стал более молодой и сильный, но уже мудрый волк, однако в одной из битв он потерял глаз и вынужден был уступить положение фаворита своему абсолютно полноценному брату. Без кровавых драк уступил, а по обыкновенному благоразумию. Волки не столь тщеславны, чтобы всякий раз насмерть сражаться за власть и положение в стае: явное превосходство у них чаще признается бескровно.
Расставшись с местом второй персоны в стае, Одноглазый добросовестно подчинялся Волчице и ее Фавориту и соблюдал строгие волчьи законы. Но при одной из охот на сохатого получил он сокрушительный удар копытом в бедро и стал трехногим. Калекой. Он был достаточно умен и опытен и благоразумно уединился, не теряя все-таки связи со стаей. Стая великодушно сохранила ему жизнь, но не потому, что пищи было в те дни более чем достаточно: решающим фактором в судьбе несчастного оказалась милость Волчицы.
Единовластием волк-вожак не кичится, а положением не злоупотребляет. Культ диктата ему чужд, потому что за неустанным заботами о благополучии подчиненных ему не до этого культа, не до самолюбования. К тому же он знает, что если получит увечье, потеряет по возрасту силу, допустит грубую промашку в своем личном поведении или управлении стаей — недолго и до смещения с высокого и ответственного поста. Чего доброго и до безжалостного изгнания. А ранее несправедливо обижавшиеся властелином после его низвержения жестоко мстят, ибо нет более свирепого врага, чем бывшие подчиненные, особенно прихотливой волей случая возвысившиеся бездари.
Один за всех и все за одного — сказано в первую очередь в адрес волков. И потому-то они выживают, даже благоденствуют в каких угодно сложных условиях, и оттого противостоят самой беспощадной борьбе за существование, и только благодаря этому выдерживают жесточайшее и коварное преследование со стороны заклятых врагов.
Но какая странность: при всем том в отношении к своим еще совсем недавним друзьям, к прямым родичам даже, ставшим по каким-то причинам слабыми и неполноценными, волки жестоки. Они изгоняют их, разрывают, а в голодном состоянии и съедают. И -потому-то волк-одиночка почти наверняка стар или увечен, ему не оказывается места среди сильных и здоровых. Он обречен.
Волчица понимала: в этой кажущейся жестокости — глубокий смысл. Особенно когда жизнь сложна и трудна. Жестокость часто становится и необходимостью. Живым — живое, отжившим свое — гибель во имя продолжения жизни рода. И потому она без раздумий позволила стае съесть своего первого, одряхлевшего мужа. И потому же неоднократно отдавала приказы разрывать тех, кто получал увечья или по какой другой причине становился для стаи в тягость. И поэтому же безропотно, как должное, приняла свое изгнание, радуясь все же тому, что не исчезла в ненасытных утробах своих недавних подчиненных. Ей иногда уже с трудом верилось, что в кои времена была она молодой, могучей и красивой, когда силы бурлили в ней, когда не ведала она усталости и весь мир будто для того и существовал, чтобы радовать ее. Ей казалось, что не будет жизни конца и убыли силе тоже не будет. Зажмуренными глазами и полусонным сознанием Волчица рассматривала себя в давно истекшем, непостижимо далеком времени: высоконогая, стройная, удивительно крепко сбитая, с мощной грудью и подтянутым животом спортсмена-многоборца, с крупной лобастой головой на могучей шее... Прекрасная. Умная. Уравновешенная. Невероятно выносливая и поразительно терпеливая к любым испытаниям и тяготам. Живучая, стойкая, несгибаемая. Неуязвимая в любую непогоду и в любой сезон, в любом краю.
Природа в сотворение волка старательно вложила все свое мастерство, весь опыт, она отпустила ему разных достоинств, приспособлений и умения куда больше, чем другим зверям. И потому до сих пор нет ему равных четвероногих охотников. И потому он где только ни живет.
За свои полтора десятка лет Волчица освоила жизнь в безлесном высокогорье и непролазных таежных крепях, в лесостепье и рядом с океаном, в угрюмых северных лиственничниках и веселых зеленокудрых приморских дубняках. Даже вокруг и около человеческих поселений жила Волчица почти припеваючи.
Волка ноги кормят — истина. Резвые, сильные и выносливые у него ноги. Но прекрасен он в силе и ловкости. Нет ему равного в «многоборье» во всем мире. Волк и в органах своих чувств без изъянов. Он великолепно видит, слышит и обоняет. Но и, кроме этого, есть в нем нечто, людям еще неведомое и таинственное, позволяющее разгадывать замыслы врага и жертвы, улавливать их эмоции, желания и настроение и даже предвидеть события... Природа здорово потрудилась в сотворении этого зверя.
Всеми этими достоинствами Волчица в пору своей зрелости обладала в столь полной мере, что даже стопроцентные волки никогда не сомневались в ее предназначении быть предводителем. Вожаком. Лидером во всех начинаниях. Высшим судьей.
А теперь вот лежит она в каменной нише, не способная защититься от вороны, не умеющая справиться с презренным колонком. Ни сил, ни желаний, одна лишь смертная тоска. Она лишь вспоминает, что огнем горит теперь крестец потому, что когда-то в отчаянном сражении с медведем получила в то место тяжелый удар вражьей лапы, способной раздробить и камень. Знает она, отчего мучительно ноет и левое бедро: в свое время по нему едва не погибельно шарахнула тигриная лапа с вынутыми наголо убийственными когтями. И как будто сейчас сомкнула зубы на ее загривке рысь, и вроде бы только что на последнем усилии вырвала она переднюю лапу из крепкого капкана, и словно еще не рассыпалось эхо выстрела, насквозь пронзившего ее совсем рядом с сердцем... Все теперь выплывает из потемков прошлого, все высветляется, все отзывается красной и горячей, как огонь, болью.
...В одну трудную зиму, не от хорошей жизни, привела Волчица стаю на земли людские. Сначала осторожно довольствовались падалью на скотомогильниках, но хитроумно понаставили там двуногие охотники потайных железно-крепких ловушек — и двух своих «парней» стая не досчиталась. В следующую же после этой беды ночь Волчица отомстила: в одном из дворов на окраине деревни задавила пару собак и коня. Плотно набив вместительные животы, ушли волки в недалекий перелесок и сыто залегли на долгий отдых. А к вечеру их взяли в плотное кольцо... Волчице удалось уцелеть, хотя именно тогда она приняла в грудь пулю, пронесшую смерть рядом с сердцем. Спасла ее лишь метельная ночь. Ее, Матерого и всего двух уцелевших «солдат».
Зализав рану и поправившись, Волчица до самой весны кружила со стаей вокруг той деревни и мстила, мстила, мстила ее обитателям, обходя всякие ловушки, засады и облавы. Ее охотники не взяли даже в союзе с огромной ревущей птицей, даже с гончими и тоже ревущими снегоходами. Не отравили и ядом, коварно спрятанным в лакомых кусках хитро подброшенного мяса.
Но однажды угодил Матерый в капкан, а спасая его, и Волчица сплоховала... Уже на последнем усилии она вырвала-таки лапу из железа и побрела к синеющим вдали таежным сопкам, решив, что благоразумие превыше мести. Побрела, не дождавшись, когда могучий Матерый разобьет схватившее его железо.
Волчица среди своих собратьев считалась в некотором роде особым созданием, она была нестандартным волком. В ней часть наглости, жестокости и кровожадности заместилась сверхмерными для этих беспощадных зверей разумностью и расчетливостью. И потому она все же предпочитала водить стаю больше по диким безлюдным таежным просторам, и потому впредь старалась избегать контактов с человечьей собственностью, и потому же редко подвергалась преследованиям извечно всесильного врага.
Ее стае могли нанести удар лишь медведь и тигр. Однако умела она делить просторы на свои и чужие, умела избегать встреч с тем и другим и хорошо знала, что волку в тайге дозволяется, где не должен он появляться и к какой добыче не следует прикасаться.
...И все же из глубин старушечьей памяти выплывало, лепилось, оконтуривалось и наконец четко прорисовывалось очень тяжелое время, когда голодной студено-снежной зимою ее стаю одолела пара пришлых тигров и повели себя те так высокомерно и нагло, что пришлось стае решиться на невиданно дерзкое: драться за место под солнцем насмерть. Иного выхода и не было: с одной стороны другие бедствующие волчьи стаи поджимали, с другой — человек истребил все вплоть до вонючих колонков, а там — море.
...Под ее началом было тогда десять волков, из них крепких и бесстрашных — шесть. Силы против тигра маловатые, и потому Волчица занялась изматыванием врага непрерывным хождением по тигриным следам и тропам. Увязалась со своей братией за сравнительно небольшой тигрицей, скоро поняв, что та на сносях и, стало быть, не так и проворна. И принялась ей при всяком удобном и неудобном случае досаждать: сначала доедала ее добычу, а потом начала и... отбирать, что было вовсе противу давнего правила — волк должен во всем уступать и всегда избегать тигра. А закончилась эта вражда кровавым сражением. Произошло неслыханное и удивительное, волки приняли бой с тигром!
Безумству храбрых поем мы славу.
Стая окружила тигрицу у только что задавленной ею свиньи плотным кольцом. Та сначала гневно и устрашающе ревела, потом принялась яростно бросаться, но атакованные волки ловко увертывались, другие же теми мгновениями хватали ее за что придется. А хватка волчьих челюстей страшна.
Сначала окровенились задние тигриные ноги, потом бока. Запестрели клочья рыжей шерсти на красном снегу, предсмертно взвизгнул и умолк в лапах могучей кошки переярок, потом молодая волчица. Тигрица вконец рассвирепела, но и волки озлобились и остервенели до предела. Казалось — ревели и стонали тайга, сопки, небо, а весь мир замер, следя за кровавым побоищем.
Волчица с Матерым были самой боевой, ловкой и бесстрашной нападающей силой. Они закрутили полосатую владычицу до той степени, что та в безумии потеряла над собой всякий контроль. И тогда волчица, изловчившись, ударила ее клыками по паху и во всю силу рванула. И тут же из прорванного тигриного брюха опустилась, задымилась синяя гроздь кишок, и в тот же миг по короткой команде вожака все волки отпрыгнули от полосатой и сбежались поодаль. Зачем рисковать? Теперь время неумолимо умертвит врага. Теперь он обречен.
Отдохнули. Остыли. Зализали раны, Съели двух погибших бойцов, их вполне хватило для уцелевших восьми собратьев. А через три дня волки начали пожирать окоченевшую тигрицу.
Суперкот, выяснив обстоятельства гибели своей подруги, не так давно решившей стать матерью его детей, принялся в яростном устремлении мстить и преследовать серое быдло, осмелившееся открыть хайло против царей Уссурийской тайги. Но Волчицу это не устрашило, она лишь напрягла всю волю, все чувства, всю сметку и свой опыт, чтобы противостоять напору очень опасного врага.
Главным было не напороться на его засаду. Если волк приблизится к затаившемуся тигру, не чуя его, слишком близко,— считай, волка нету, потому что прыжок амбы, как вспышка молнии. Чтобы не случилось такой беды, волку нужно вовремя почувствовать опасность. И потому Волчица обходила все подозрительные корчи, валежины, кустарники, пристально приглядывалась к толстым стволам деревьев, за которыми мог затаиться неприятель, к подозрительным камням. Осматривала все следы на снегу, прислушивалась к каждому шороху, к каждой струйке-змейке запахов, к каждому вскрику птицы. Разбиралась в следах, стремясь разгадать по ним вражьи действия и намерения... И таким образом трудно сберегала стаю.
Но это была все же оборонительная тактика. Волчица не проявляла агрессии, она предлагала тигру вооруженный нейтралитет — обоюдно равное признание супротивной силы и независимости. Даже занялась собственной охотой, пропитанием, собственными заботами и трудом,
Но все же не уберегла и не убереглась, но нет худа без добра. Однажды стая загнала на высокую скалу-отстой изюбра-рогача и обложила его на крошечной площадке, где оставалось ему всего два исхода: или сорваться с кручи и разбиться, или расстаться с жизнью в поединке с ними. Торопили его нетерпеливыми бросками, все же оберегаясь опасных ударов рогов и копыт, пытались подобраться сбоку, но бык держался в надежной глухой защите: с тыла и по сторонам — пропасть, а спереди — надежное оружие.
И вот на этой-то площадке чуть ли не в поднебесье и настиг их, слишком увлекшихся, тигр. Он с устрашающе оглушительным ревом неожиданно рванулся из-за кустов на волков, и те опешили, даже дрогнули. Но высоко и коротко взвыла Волчица, испустив боевой клич, и самоотверженно, смертельно рискуя, бросилась навстречу врагу, будучи абсолютно уверенной, что вместе с нею атакует его и Матерый. Тигр на миг опешил, но тут же еще более взъярился и желтым огнем кинулся на «наглецов»...
Каким уж тут быть надеждам победить всесильного свирепого царя. Но мелькнуло в голове Волчицы — обрыв, пропасть. Площадка мала, тигру с нее сорваться вероятнее. Увернувшись от его яростного прыжка, она метнулась к той узости, где только что оборонялся изюбр-рогач, который при виде тигра в ужасе сам бросился с обрыва. Повелительница стаи напружинилась у самого края отстоя, и ее хвост был поднят уже над бездной. Неуловимыми мгновениями она искала единственно верный шанс увернуться от неминуемого тигриного прыжка, да так увернуться, чтоб тот не удержался на площадке.
Именно в те семью жуткие мгновения мощная лапа тигра с вынутыми наголо убийственными когтями шаркнула по ее левому бедру. Шаркнула в стелющемся прыжке, нацеленном на Волчицу, когда та, собрав всю свою ловкость и силу, неожиданно взвилась навстречу тигру в крутом прыжке над ним и чуть сбоку. Приземлившись позади врага, она тут же крутанулась в его сторону, и в ее памяти навечно врезалась незабываемая жуткая радость почти невозможной победы: полосатый гигант всеми четырьмя лапами, собрав их в комок, стоит, напряженно балансируя, на самом краю пропасти, его голова и грудь уже над нею, но задней частью туши и туго напрягшимся хвостом он старается перевесить все-таки себя над твердью площадки, удержаться на ней. И в это мгновение Матерый отважно и сильно бьет врага своей грудью в широкий полосатый зад...
Когда оборвался рев тигра где-то далеко внизу, Волчица осмотрелась и ужаснулась: три ее воина дергались в предсмертном прошении с жизнью. И она легла, зализывая кровавую рану, и друг ее лег рядом, и еще трое уцелевших молодцов...
Все это теперь умирающая Волчица ясно «видела» сквозь опущенные веки. И утешалась: и есть что вспомнить, и не зря прожила.
...Холодный острый камень мешал старухе втиснуться в пещерку чуток поглубже и отстраниться от капели, но негде было взять кроху силенок, чтоб выбросить или отодвинуть его. А тем более не оказывалось их для того, чтобы сходить к недалёко булькающему ключику полакать студеной водицы, чтобы охладить и освежить горящее нутро. Их не находилось даже для глубокого вздоха, очищающего грудь от омертвело застоявшегося воздуха. Могла ли она в прежние годы знать, что в жизни может быть такая горестно-печальная немощь? В ней-то, в сильном неутомимом волке, в котором и долгий бешеный аллюр, и долгий голод не убавляли энергии. А дождь все моросил и сыпал. Усилившиеся и озлевшие порывы ветра колюче брызгали и били косыми струями уже по бокам и даже по спине. Волчица временами переставала чувствовать свое тело со всеми его слабостями и болями, ей даже стало казаться, что это не ее тело —чужое, потому что у нее оно всегда было крепким, сбитым и послушным.
...Резкое дуновение ветерка бросило в еще работающий нос Волчицы острый запах живого. Его нельзя было спутать с чем-либо, он явно принадлежал кабанам. Едва шевелившееся сердце эатукало чуть быстрее (а какими могучими ударами оно билось в груди при этом запахе когда-то!), слух напрягся, даже уши слабо приподнялись. Подумала: «Конечно же, это кабаны. Семья. Кормятся, Достают из земли корни, червей и прочее. Свиньи. В такую-то погоду... Обжоры».
Они все ближе и ближе, уже совсем рядом. Поросята беспечно визжат и хрюкают, озабоченно туркает их мать. Один полосатый несмышленыш вывернулся из-за кустиков и увидел Волчицу в упор. Взбрыкнув, он, ничего не понимая, уставился на нее глупыми глазами, задрав хвостик. Потом, подражая матери, рюхнул, поднимая тревогу, и умчался, увлекая за собой остальных. Но только и подумала старуха: «Пусть бегут. Мне уже их не на дек..»
Сорвавшийся со скал злой порыв ветра заунывно зашумел, закачал деревья, швыряя густые пригоршни брызг в старческое волчье тело. Рядом нудно заскрипел очень большой, очень старый, давно высохший тополь с облупленной корой. Он скрипел печально, убаюкивающе, будто старательно уговаривал Волчицу смириться со всем и отрешиться от всего, в том числе и от себя. Ее сознание туманилось, расплывалось, исчезало... И она погрузилась в глубокое беспамятство, в котором легко и незаметно отрывается вконец истончившаяся и истлевшая нить жизни.
..:Но еще раз очнулась Волчица. Очнулась после долгого обморочного забытья. И уже не было дождя, с блестяще чистого высокого неба яростное солнце отогревало и сушило совсем было окоченевшего зверя, и именно оно ненадолго его оживило своей вечной благодатью. Старуха набралась сил сначала приподнять голову и осмотреться, потом, отдышавшись, медленно переползла на сухую, уже напитавшуюся теплом каменную плиту... Еще передохнув, она вытянула вперед лапы, уложила на них голову и приняла тем самым позу вполне здорового, владеющего собой волка.
- Маленький желто-полосатый бурундучок, который тоже радовался прояснению, засуетился на ближайшей оживающей черемухе, потом где-то исчез... И вдруг неожиданно выскочил чуть ли не на нос Волчицы. До смерти испугавшись, задрав хвостик, он птицей взлетел на ту же черемуху и уже оттуда, чувствуя себя в безопасности, заверещал на всю округу. О чем он кричал — не трудно было догадаться. Он и предупреждал всех, кто мог его слышать, об опасности, и стыдил ярого хищника за кровавые разбои, за жестокость, за неспособность жить честным собственным трудом.
На трескотню бурундука незамедлительно прилетела ворона, деловито села на вершину того старого тополя и уставилась внимательным глазом — попеременно то одним, то другим — на Волчицу. Она за нею наблюдала долго и улетела, однозначно поняв ее положение немного позже того, как предусмотрительно смылся бурундучок. Теперь она изредка будет наблюдать за старухой, ожидая верную трапезу.
Последний день волчицы Нет птицы умнее вороны.
Ночью опять занепогодило, шумел сильный холодный ветер, хлестал крупный дождь. Где-то гулко ухали, падая, отжившие свое деревья. Среди разорванных черных туч то и дело появлялась луна. И Волчице казалось, что луна захотела полюбопытствовать, как там дела у околевающего от старости волка.
Но к рассвету ветер стих, небо снова очистилось от туч, тяжелые ветви деревьев и кустарников с густыми каплями воды недвижно застыли в ожидании света и солнца. Волчица его ждала больше, чем кто бы то ни было другой. Она понимала, что солнце уже вряд ли разогреет ее вконец застывшее тело, и все же хотела тепла, и хотела сухости, потому что, несмотря ни на что, хотела все-таки жить. «Неужели я уже не сделаю ни одного шага? Разве я мертва? А может быть, еще попытаться?.. Хотя бы дойти до ключа и напиться. Надо! Или я не волк, да еще недавний вожак!
И тут до ее слуха донеслись шлепки осторожных шагов... Все ближе они и прямо к ней... Она еще никого не видела, но уже почуяла, что идет к ней Фаворит — ее последний друг и муж.
Волчица безошибочно узнала бы его в какой угодно громадной стае. По единственному оттенку запаха, по рисунку радужины глаз, какой другой нет во всем мире, по стати. А и могло ли быть иначе, если жили они бок о бок долгие годы, вырастили и воспитали немало выводков детенышей, хотя и был он изрядно моложе своей повелительницы.
Когда-то он ее обожал. Ранней весной по зову естества вливалась в них нежность, способная усмирить даже жестокость и кровожадность, они уединенно, вдали от всех своих сородичей и даже от еще не умеющих самостоятельно жить наследников, ласкались дни и ночи, пока не сваливались, вылюбив тело свое до самого дна, в блаженно счастливом сне, уложив головы друг на друга. Чтобы сладко отоспаться и снова окунуться в море ласки и нежности.
Фаворит был предан Волчице, однако молва о безоговорочной супружеской верности волков преувеличена. Он может считаться единственным и бессменным супругом и при этом вовсе не в порядке измены осчастливить вдову-соседку или пришедшую к необходимости стать матерью молодуху. И сделать это даже на глазах своей единственной — во имя продолжения волчьего рода разве такое не простишь? И он, в свою очередь, вдоволь намиловавшись с законной женою и изрядно устав, может сделать вид, что не замечает приобщения к ней стороннего холостяка, которого она — единственная — не гонит прочь... И ни малейшей трещины на супружеских связях от этого не появляется, ни единой горчинки в общей семейной чаше не обнаруживается. Но третьи по большому счету всегда лишние. Претензии третьих на коренную смену брачного партнера пресекались обоими.
Однако вольности супруга допускаются лишь в том случае, если изреженное волчье поголовье настоятельно требует усиленного пополнения, а прокорм не составляет проблемы. В противном случае волчица без жалости и сожаления загрызает объявившуюся соперницу, а если ей загадочными путями все же удается стать матерью, то ее детенышей постигает печальная участь еще до того, как их глаза увидят небо. Лишних волков не должно быть.
Законы волчьей жизни суровы и беспощадны, однако таится в них скрытая мудрость, понять которую не каждому доводится: плотность населения и его численность не должны превышать порог разумной целесообразности...
...Но шаги приближающегося волка уже у самой пещеры, и Фаворит наверняка знает, куда и зачем он идет. И вот они встретились — бывшие царица и царь крепкой стаи, встретились глаза в глаза. Он — высокий, еще сильный, стройный и красивый, она — безобразная и запредельно немощная. Встретились как прошлые близкие, но и без какого-либо намека на радость или жалость. Она четко помнила, как изменил он ей, а вскоре и низверг до рядовой, как на ее глазах будто ни в чем не бывало «женился» на другой — молодой и прекрасной — и любил ее открыто, поклонялся ей, оберегал от всех и всего, а пуще чего-либо — от ревности бывшей повелительницы.
Волчица тогда ревновала недолго — она была достаточно умна, чтобы не понять, что расправиться с нею теперь может любой зеленый, глупый сопляк, получи он на то приказ новоиспеченной владычицы.
Приказ Волчица получила накануне свадебных гуляний: удалиться и не появляться, за ослушание — смерть. Она знала, что это никаким обжалованиям не подлежит и отмененным быть не может, и покорно удалилась.
Теперь она глядела на него, не поднимая головы, глядела исподлобья и ненавидела, хотя и понимала: таков закон волчьей жизни и не ею, ни им он установлен.
Его память оказывалась куда короче — ведь он был крепок, здоров, счастлив, а следовательно, и эгоистичен... Счастье балует. Счастье лишает чуткости и сострадания. Счастье и доброта редко бывают рядом. И потому он свысока смотрел на старуху и удивлялся: неужели боготворил ее когда-то и подчинялся! Теперь он ее кровь и в голод не стал бы лакать. Он пришел к ней с обыкновенным любопытством: жива ли еще? Жива. Но ненадолго. Так пусть же доживает.
И спокойно потрусил прочь со своими отцовскими заботами — теперь у него было много работы по прокорму супруги и их недавно народившихся прожорливых волчат. Удалился равнодушно, не остановившись, не оглянувшись, не взвыв на прощание. Как чужой.
Она лежала, не изменив позы, думала, вспоминала и страдала... Но воспоминания не располагали, не настраивали на одну лишь злобу и ненависть, Все-таки был он в свое время верен ей и любил, и заботился, и много раз спасал. Без него ее давно бы уже не стало... Впрочем, лучше бы ей было погибнуть в красе и силе, потому что никому из царей и вожаков не должно позорить себя немощной дряхлостью, они достойны оставаться в памяти молодых поколений прекрасными и недоступными — как чистое, голубое, высокое небо и как жаркое солнце на нем.
И все же ей хотелось вернуться в то прекрасное время, когда был этот Фаворит бок о бок с нею, и дружно, умело водили они стаю от победы к победе, и крепко любили друг друга. Ей теперь хотелось вернуть хотя бы пару лет жизни, хотя бы год, а всего месяц назад мечтала начать жить сначала. Она чутко прислушивалась к себе, мучительно надеясь ощутить отступление немощи и прилив вместо нее сил, но слабости прибавляло, прибавляло... И ей оставалось окончательно смириться-таки: да, все в прошлом и ничто не вернется.
Новый, последний в жизни Волчицы день разгорался в печальной тишине, словно природа, все зная наперед, выражала своему злому гению искреннее соболезнование. Эту тишину робко шевелил неумолкаемый ключ, принявший в себя слишком много дождевой воды, весенние трели жаворонков и коршунов. Недалеко изредко перекликались волк с волчицей, да гудели в небе чудовищные птицы, выдуманные и неизвестно для чего построенные людьми.
Волчица краем сознания, занятого воспоминаниями о Фаворите, отмечала, как в прозрачном голубом свете неба появились чистые облака, как четко прорисовывались контуры деревьев, как «густеет» синь сопок на другой стороне долины. Осторожно засуетились, запорхали, защебетали очнувшиеся от ночного оцепенения птахи. Прилетела озабоченная ворона проверить, жив ли еще старый волк. Преждевременно обрадовавшись, она припорхала к нему совсем близко, но поспешно взлетела, испуганно каркнув, когда Волчица моргнула, показав еще влажные, а потому и живые глаза.
Размашисто выпершее на небо солнце деловито и быстро обсушило зелень буйно поднимающихся над землею трав. Чистый влажный воздух был густо напитан ароматами только что распустившейся листвы, ожившей хвои, жирной земли. То был живительный весенний воздух, щемяще напоминавший о трогательной, самой светлой из всего года поре — выращивания и воспитания волчат. Такие кровожадные, такие жестокие эти звери — волки, а вот детенышей своих выращивают с удивительнейшей заботой и самоотверженностью.
Какое было Волчице наслаждение видеть детей своих уже крупными и окрепшими, невыразимо красивыми, безудержно подвижными и бесконечно любознательными! С лету усваивающими науки жить. С какою радостью она водила их от добычи к добыче, из одного урочища «фамильной» территории в другое! Разбредаться во все стороны, а к ночи или к рассвету перекликаться, оглашая тайгу и небо великолепными, а потому и знаменитыми волчьими концертами. Отец тянул густым, грозным и могучим басом. Она знала его пение наизусть: короткое басовито-грозное колено прерывалось узкой паузой для быстрого и глубокого вдоха, затем следовал более протяжный, немного с хрипотцой вой во всю силу, выражающий клич, приказ или призыв, бывало — тоску, обиду или горе, и наконец этот вой переходил в короткий стон, даже плач... Ее песня была на ноту выше, столь же громкая, с переливами, но вместе с тем и повелительнее, и страстнее, и призывнее. Она умела выть без паузы — на вдохе и выдохе, с только опытному, знающему слуху уловимыми оттенками и сменой окраса голоса, выражающими совершенно определенный смысл.
...Последний раз она «пела» в конце этой зимы и в начале весны, когда отступили лютые холода, но еще не разогрелось долгожданным теплом солнце. Тогда, перед свадьбами, волки выли активно и часто, а она уже влачила жалкую жизнь отвергнутой немощной изгнанницы. И вот обычно в самую глухую, обмершую в покое ночь врезался уже хриплый, но все еще звучный старческий одинокий голос. Он несся тяжелыми волнами над тайгою, над сопками, над затаившимся в темени, снегах и морозе миром, и был весь из стона, печали и жалоб, и был напитан горькими слезами, отчаяньем и неизбывным страданием, и призывал все волчьи племена начать новую жизнь — добрую и сострадательную.
Она просила своих совсем еще недавних друзей сжалиться над нею, хотя бы просто поговорить, но не было ей ответа. И тогда она вкладывала в свое жуткое в страданиях завывание всю последнюю силу, и нацеливала его в самый зенит, к очень далеким и очень равнодушным звездам, и око, изгасая там, рассыпалось в небесной выси в ледяное крошево, которое уже потом, когда Волчица изнеможенно опускала голову, все колотилось, шуршало, осыпалось на нее смертной пылью. А долгое эхо каталось между тайгою и небом, билось меж сопками, стучалось в безнадежно холодные волчьи сердца и наконец оседало развеянным прахом на все земли, которые когда-то меряли неутомимые и сильные, стройные ноги Волчицы-вожака.
Это теперь она взывала к доброй и сострадательной жизни. А когда водила свой выводок знакомиться с миром и учиться жить, ничто живое не знало от нее пощады. Она со своим Другом демонстрировала детям свое виртуозное мастерство искать, догонять, резать, давить, разрывать. Наследники же, глядя на родителей, Не без толку стремились доказать им, что тоже не лыком шиты.
Натешившись над своими жертвами, Волчица иной раз вела стаю с вволю Нагулявшимися за лето, присоединившимися к ней старшими детьми-прошлогодками в мир двуногих охотников и организовывала там кровавые разбои. Тоже в порядке учебы. Умело, со всеми предосторожностями окружив невидимыми серыми тенями стадо, убедившись, что риск получить отпор ничтожен, волки врезались в Него и крушили направо и налево.
В полдень отогревшаяся Волчица Почувствовала себя вроде бы чуточку лучше и решила-таки встать. И ей это удалось. Ноги тряслись, голова кружилась, в горле застрял противный Ком. Шатаясь, она сделала всего несколько шагов — и уже устало прилегла на валежину. Отдышавшись, Поплелась дальше, печатая на влажной земле свои последние следы.
Смотрела себе под ноги, ибо голова большим и неодолимо тяжелым камнем клонилась книзу. Старуха видела свежие следы прошедших кабанов, изюбров и наведавшегося к ней Фаворита, чуяла запах поднявшейся черемши, лука и уже увядающих подснежников. Она представляла, как шумно и оживленно теперь в волчьих логовах, где набирают рост и силу Сменяющее ее поколение, задавалась вопросом, была ли сама волчонком, и не могла на него ответить. С трудом приподняв голову, Волчица вглядывалась в синь далеких сопок, хорошо ей знакомых по давним походам, силилась вспомнить, с кем и как Жила там, но ей уже не вспоминалось. Уже отказывало сознание, уже замерзали ноги. Стала и себя забывать: где она и что с нею?
Она все же дотянула до ключа. Опустилась на горячую гальку у самой воды, полакала ее, холодную и быструю, опустила и голову на камни, свалилась на бок... Ей казалось, что она чудесным образом возвращается к полноценной жизни, она уверенно планирует, как будет жить дальше... Даже как вернет себе власть в стае, гордо презрев Фаворита и его стерву.
На самом же деле вокруг нее деловито ходила ворона, для уверенности в смерти волка она дернула из него клок шерсти — и тот не шевельнулся. Вздрогнули лишь веки: они широко распахнули вспыхнувшие волчьей зеленью глаза, да так и застыли зелено.
А через несколько минут ворона угольно-черным лоскутом торопливо металась в небе, оповещая радостным карканьем во всю силу горла воронью братию о том, что смерть еще одного таежного воротилы принесла им и новый корм, и новые заботы.

Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: