Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Красный лисовин

Н. ЗВОРЫКИН
Как хорошо наохотиться!
Прошло, давно прошло, далеко все позади, а воспоминания, совсем не похожие на вялые сновидения, выплывают из невидимого альбома, как фотографические снимки, да такие живые, цветные, с голосами, с трепетанием осинового листа в безветренный день.
И забудешь, что сидишь в кресле, прижавшись плечом к высокой спинке. Правой рукой сжимаешь локотник кресла вместо шейки ружья, а левая движется, не то принимая участие в давнишнем разговоре, не то поправляет, ощупывает ягдташ, к которому калачиком подвешен красный лисовин. Нет, это не он, — что-то мягкое, пружинистое, маленькое, нет,— это комок мочала, настойчиво вылезающий из сиденья.
Ведь не один десяток, а больше сотни перебил я лисиц, а вспоминается сегодня именно этот красный лисовин, подвешенный за лапки к ягдташу, и ясно вижу я, как кисточка его трубы, окунаясь или чертя, оставляет на снегу то туманные звезды, то волнистые линии, как рисуют на карте большие реки.
Почему-то сегодня я вижу и вспоминаю именно эту охоту. Вижу «физиономию» убитого зверя, очень широкий лоб, чрезвычайно блестящие вершинки ушей, жесткие предлинные усы, бархатную шерсть, ровную по всему туловищу, вижу четко, ясно все особенности этого красного лисовина.
Сегодня из десятков тысяч дней чем-то неуловимым и непонятным разбужен ушедший в далекое прошлое один охотничий день...
Морозило порядочно, ни малейшей струйки, тихо, как за стеной, и, стало быть, по нашей охотничьей привычке — очень тепло.
Было еще если не темно, то серо. Подбежавшая поласкаться дворовая собака бурой масти казалась черною. В окне кухни красиво пылала, как большое пожарище, русская печь.
Серый снег сначала безмолвствовал, как закрытая книга, потом стали встречаться неясные теневые оттенки, оказавшиеся заячьими следками. Выплыла из морозной мглы деревня за рекой, затем заметны стали отдельные избы, а вскоре над каждой и столбы недвижимого густого дыма. Краснеет на восходе. Высоко прошипели крылья ворона. Иду по девственному снегу — ни следочка. Торчит жнивник, Горушка, низинка, можжевеловый куст, опять горушка и скат, опоясанный долинкою с ольховою порослью по руслу ручья.
Солнце встало. Далеко впереди, на березах, как пожарные сигнальные шары,— тетерева. По сторонам поле, сенокосные низины, березки, можжевельник. Розовеют березки, стали бронзовыми можжевеловые кусты. Искрится снег.
Стою за прикрытием, зорко смотрю на ровную снежную гладь и в кусты. Ничего. Идти или ждать счастья здесь, на самых переходах? Следов никаких не видно,— все покрыто выпавшим ночью снегом, легким, как пух, не прибитым, не всколыхнутым ветром.
Солнце высоко. Искрится снег, как озеро, как серебряная риза.
Смотрю зорко на чистую, как озеро, гладь, и вдруг по крутому подъему горы розовеет цепочка одиночных ровных следов,— без сомнения, лисица! Но сверху ли вниз или снизу вверх идут эти волнующие, улыбающиеся значки, ко мне или от меня — не разглядеть! Нигде, насколько глаз видит, не заметно продолжения следов. Неужели далеко в стороне прострочили они пухлую поверхность снега, не соблазнившись ни группою можжевеловых кустов передо мною, ни высокою кочкой с торчащим пнем в пятидесяти шагах от меня?
Весь путь лисицы налицо: спустилась с горы и тем же следом, по всей вероятности, обратно.
Надо идти вперед, только не по следу, а медленно, шаг за шагом, в обход горы, прикрываясь кустами. Там, за горою,— долина, кочки и за нею еловое болото, частое, травянистое, где пристают тетерева. Не пошла ли она туда? Не находится ли за подгорьем?
Я занес ногу, чтобы сделать шаг, и застыл с поднятой ногой, как на стойке: около одного из можжевеловых кустов медленно, неясно двинулась черно-седая полоса и слилась с кустом, а сквозь ветви рыжела часть туловища лисицы. Всколыхнулась во мне кровь, ударила в голову до самых волос. Я сдержал расходившееся было волнение, медленно опустил ногу и пристально стал смотреть на черно-седую трубу лисицы, на просвечивающую из-за куста красноту, стараясь скорее понять, что предпринять для успеха. А сердце — тюк, тюк, тюк!..
Хорошо, когда слышишь такое биение, и хоть доктора и говорили, что надо поменьше охотиться, чтобы не волноваться, но я все думаю, что есть волнение от неприятности, от зла, от скверности, и есть волнение от радости, добра, от созерцания чистоты. Одно волнение изнашивает сердце, а другое лучше всякого лекарства придает жизни.
Немного погодя лисица вытянулась от кустов по чистому, как щука, юркнула, потом сразу на ходу замерла, да скок верховым прыжком и начала копаться в снегу. Я уж тут не зевал и побежал, как лось хороший, к ближайшему кусту. Так запыхался, что грудь режет. Ну, и махал же! Я потом следы свои оглядывал, чтобы обсудить все, как было.
Дышу часто-часто, а сердце, как швейная машина. А как увидел, что лисица все роется, так сердце от радости пуще запрыгало.
Ну и хороша же — длинная, сытая, а мехом у нас лучше и не бывает: вся ровная, даже в вишневый отливает, что хороший ирландец.
Ружье наготове, но ближе не подвигаюсь, боюсь, хочу сперва дух перевести. Маленько постоял, для примера на мушку взял, ружье так и ходит. Давай, думаю, еще перемахну заодно. Теперь уже легче — куст от куста близехонько, а там на верном выстреле отдохну да и выпалю.
Насмотрел куст, куда перебегать,— стройный, как подстриженный, можжевельник — и замахал.
Лисица так и горит и все копается в снегу. Ну, уж теперь можно. Дай, думаю, подожду,— пусть дыхание выровняется, а самого толкает — бей скорей, а то прыгнет под опушку кустов, скроется,— и пропала. Разве так можно бестолково действовать, урезониваю себя, теперь и заметит, так попаду,— это не бекас в кустах. Выдержал я, дыхание пошло ровное, ну, сердце, конечно, колотится, ведь охотничье оно, должно же волноваться.
Подвинулся вбок шагов на двадцать. Ну, теперь разве в ноги бросится, так плоховато, а то куда ни пойдет — шабаш, всюду чисть. Перестала рыться, насторожилась, вот сейчас пойдет, одышка опять меня берет, а она мышь зачуяла и к прыжку готовится.
Отнял ружье от плеча. Вот что,— так стрелять не буду. Давай собой повладею. Сколько раз я собирался, когда на уток 'ездил, не стрелять до того, пока не выговорю после взлета: «Эх, хороша!» Не удалось мне этого, ну, так теперь сделаю. Надо опытному охотнику собой владеть, срам!
Так и сделал, приготовился, как на садках. Я хотел не очень громко, а крикнул во все горло, должно быть, для мужества: «Ты чтб!» Задумал я крикнуть: «Ты чтб тут делаешь?», да обсекся. Она как метнулась, как пошла! Первое время не знать, где хвост, где туловище,— мечется, а потом выправилась, да замахала в сторону, пасть разинувши. Да ведь как махает!
Мне бы надо хорошенько выцелить, а страх взял, что уж далеко, я — раз, раз, гляжу махает. Еще бы раза два можно выстрелить, да у меня ведь двустволка.
Кажется, я всегда смеялся над охотниками, когда они с досады ружье кидали, а то — об дерево хлоп прикладом и шейку пополам. Смеялся я над такими, а теперь сам в снег бросил, правда, вежливенько.
Пошел, поглядел, ни кровинки, ни шерстинки. Вернулся, ружье поднял, стряхнул, полою куртки вытер, из стволов снег веточкой выковырял, открыл, посмотрел. Патроны к чему-то вложил.
Смерил шагами — сорок три всего насчитал, обратно пошел — сорок шесть.
Одно и то же,— расстояние не виновато...
Осмотрел, как дробь легла. Первый выстрел против намета, как в стену,— все изрешетило, что гнезда ласточек в песчаном обрыве. Тьфу ты! — кабы этак, да в лисицу. Стало быть, обвысил.
Второй выстрел толком и не нашел, кое-где прочертило реденько, думаю, очень тоже поверху пустил.
Ложа все-таки длинновата, летом хорошо, а зимой на толстую куртку не ловко.
Звуки мощных выстрелов всегда зарождают сильное подозрение, что они не могли пройти безнаказанно, и я, осмотрев свой подход и расположение кустов, отправился по следу ошалевшей лисицы в надежде обнаружить хоть кровинку. Проводил след в гору и под гору,— далеко стлался он по ровному полю неослабевающими широкими скачками. Поглядел на направление. Несомненно, перейдет и Пондели, и Харцево, и Алушкино.
Все чистью идет, чуть кусточки,— прочь от них, должно быть, боится опять неожиданно услыхать: «Ты что...» В это время я был бы уже дома. Эх!.. Пылавшая при моем уходе печь, наверно, давно уже истопилась. Завтрак готов. Солнце светит в окно. Как хорошо зимнее солнце в комнате!
В руках была. Даже слышно было, как снег рыла... Ну и лисица!
Маленькую желтоватую, белесоватую— не жалко, а матерого вишневого лисовина отпустить — обида!
Знают меня за хорошего, опытного охотника, не пуделяльщика. За советом ко мне идут и спорить никогда не спорят, верят...
Ведь не худо стреляю я. Недаром, когда соседи собак натаскивали, меня всегда приглашали с ружьем из-под первых стоек бекасов бить, сами на себя не так надеялись, и что же — лицом в грязь не ударял,— много, коли из десятка четыре штуки уйдет. Если обдумаешь справедливо, так красного лисовина упустил я из-за охотничьей страсти, из-за волнения, из любви к охоте и природе. Ведь хочется посмотреть, полюбоваться, что сделает лисица, коли увидит или услышит опасность. Да как побежит, как трубу понесет, как уши будет держать. Одним словом, и художник, и исследователь сидит в настоящем охотнике. Жалко красного лисовина! Попытаю, думаю, еще счастье, да уж не те шансы теперь — больно напугал его.
По следу идти нельзя — увидит, да так брызнет, что пиши пропало.
Пошел в обход на Пондели, к Харцеву и пересек след, на рысях идет,— поуспокоился, к Алушкину направляется. Я опять в обход. Алушкино обхватываю, иду осторожненько, по всем чистям да по мелколесью поглядываю. Пересек дорогу, что с пустоши в деревню идет, поглядел по чистине вдоль дороги, сердце так и упало: в полуверсте сидит мой лисовин на поле, около дороги, как собака, а на березе сороки такую трескотню подняли. Ну, думаю, недолго насидишь,— они тебя выживут. Обрадовался, направление его хода понял; хорошо, что не в мою сторону глядит, я — поскорей в кусты. Всю неудачу забыл, радостно стало, и побежал я на Алушкинские переходы.
Переходов два. Один — у мыска березового редколесья через ниву, с торчащими обгорелыми пнями, по низине, мимо ивы, и в сосновый лес, другой — полем, по опушке того же березового редколесья и, в сторону от соснового леса, под   гору,   на   пустошь,   столь   памятную мне  по  охоте  с   гончими,   на  тетеревов, с чучелами.
От назойливых сорок лисовину в лес, конечно, складнее идти. Да уже, во всяком случае, долго не придется ему просидеть, кто-нибудь обязательно поедет по дороге, а от проезжего да после утренней моей встречи он в лес скроется. Переход на сосновый лес, кажется, надежнее.
Однако медлить не придется, напрямик до лисовина версты полторы, долго ли ему пробежать? Возможно, он тронулся вскоре после того, как я видел его сидящим у дороги. Только бы не опоздать! Становлюсь на первый переход, в опушке соснового леса, за низенькою, уютною сосенкой, которая прекрасно скрывает меня, нисколько не мешая видеть перед собой и мысок, и обгорелые пни, и стоящую на близком выстреле иву, вокруг которой так часто вьются лисьи узоры. Стою и радуюсь, что не соблазнился полевым переходом. Во всяком случае, коли полем пойдет, хоть увижу и не буду стоять дураком. Сколько прошло времени,— не знаю, только долго тянулось оно. Мое ожидание представлялось уже безнадежным,— ведь не вагон же мой лисовин, чтобы идти только по определенному пути, как по рельсам, и я потихоньку начал ощупывать портсигар. Стою чуть не за двести шагов от березового редколесья, не испортит же дело папироска, а без нее надоест, не выстоишь,— утешал я себя, намереваясь достать папироску. Вдруг к полю в березовом редколесье азартно застрекотала сорока.
И забилось же сердце,— идет, думаю себе, наверно, идет, только, судя по стрекотанью, не ко мне, а на следующий переход...
У меня созрел план — попятиться, да лесом к полю бежать. Конечно, там пройдет. Если б утром от меня он лесом пошел,— другое дело, а то он и кустов-то избегает.
Кажется, опять из рук упустил!
И начал я было осторожно пятиться, чтобы со всех ног пуститься к полю, как от березового редколесья незаметно отделилось длинное туловище и предлинная труба лисицы, и через секунду красный лисовин совершенно смело, как у себя дома, разгуливал по ниве от одного пня к другому; он жестоко волновал меня, когда принимал решительное направление в сторону или, несмотря на свою величину, совершенно скрывался за небольшим пнем.
Но вот он кончил свои восьмерки и острые и тупые углы и, как будто по коридору квартиры, направился шагистою рысью к иве.
Какой он большой, пушистый и совершенно невредимый! Какая тонкая, красная и густая шерсть!
Лисовин поровнялся с деревом, опустил свою острую морду к снегу, не то глядя вперед по поверхности, не то стараясь уловить запахи.
Я выбрал местечко около плеча тонкой, красной и густой шерсти и, далекий от мысли задать вопрос: «Ты что тут делаешь?» — спустил курок.
Одновременно упал и лисовин, недвижимо погрузившись в снег, и только хребет и труба красочно сияли на белой пелене, а сильный звук выстрела еще катился по гористому сосновому лесу и, восхваляя своими гулами добычу, говорил: — Хо-ро-шоо!..


Другие новости по теме:
Зарегистрирован: -- ICQ: {icq}
Группа: Гости
Публикаций
Комментариев
Какие же вы подлые... убиваете лису и тут же гладите собаку. Ну как можно любить одного зверя и убивать другого? Пусть вам воздастся!
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: