Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Схватка

Валерий ЯНКОВСКИЙ

За снежным гребнем мелькнула радужная тень; показалась освещенная солнцем пушистая голова зверя. Но в следующий миг стало ясно: меховая шапка, а там и розовое от мороза лицо брата Юрия. Мы столкнулись нос к носу совсем неожиданно, ибо утром вышли в разных направлениях. Так случается, вероятно, только на охоте, где поведение зверя диктует свои неисповедимые пути. То уводят в непредвиденную сторону следы, то вдруг выдаст лесную тайгу полевой бинокль: «высветит» на далеком косогоре рыжее, серое или черное живое пятнышко. И зверобой спешит и крадется в негаданом направлении. Так случилось и в это яркое февральское утро.
— Ого, какие панты! Если бы не зима, можно подумать, что настоящие! — Юрий довольно улыбался. Сквозь ячейки сетчатого рюкзака за плечами проглядывала крупная голова козла с покрытыми серым пушком весенними рогами, которые, конечно, во сто крат дешевле оленьих, но все же представляют известную ценность у корейских аптекарей.
Настроение у обоих было приподнятое. Еще бы: небо бездонно голубое, солнце во все лопатки, влажный южный ветер насыщен терпким запахом не замерзающего у берегов Кореи моря. Мы закончили сезон большой охоты в суровой маньчжурской тайге, и эта февральская вылазка на коз казалась прогулкой. Покрытые сосной и корявым монгольским дубом хребты сбегают здесь до самого берега моря, неподалеку автомобильное шоссе, часты крестьянские фанзы с теплыми канами и приветливыми хозяевами (это тебе не затерянная в таежных дебрях бязевая палатка с жестяной печуркой, и температура часто минус 25—ЗСГ с ветром)...
Мы решили, что пора поворачивать к дому, фанзе старого знакомого Кима по кличке Аха-Чирон. Ходить вдвоем у нас было не принято — лишний шум. Я взял левее, брат параллельно, справа, ниже. Расстояние между нами постепенно увеличивалось, как вдруг впереди, совершенно неожиданно с лежки вскочил небольшой кабан. Рюхнул, метнулся вперед и скрылся в глубоком овраге. Мы, как две борзые, опрометью бросились вдогонку в расчете увидеть зверя, когда он станет взбираться на противоположный склон. Мчались, прыгая через валежины и камни, взрывая снег. Краем глаза я  видел  мелькавшую шагах в пятидесяти мохнатую шапку брата, как вдруг заметил, что он, запнувшись за что-то, ласточкой летит в воздухе! Сразу потерял его из виду, но расслышал совершенно спокойное:
—    Когда отстреляешь, вернись, я, кажется, руку сломал...
В тот момент я как-то не зафиксировал смысла этих слов, вернее, истолковал слово «сломал», как ушиб, поэтому, мол, задерживаюсь. Но по мере того, как приближался к кромке оврага, до меня стал доходить смысл фразы: «Сломал, сломал»... почему-то не бежит следом.
Черно-бурый кабанишка появился неблизко и мелькал между деревьями резво, но в другое время вряд ли ушел бы. Однако сейчас я сделал четыре торопливых выстрела и сразу кинулся обратно. Подбежал, едва переводя дыхание, и остановился в растерянности. Очень бледный, брат сидел в снегу, положив руку на невысокий серый пенек. Шапка и рукавицы неизвестно где, длинный дедовский Винчестер со взведенным курком торчит из снега прикладом вверх. Пригляделся,, и меня замутило: рука на пеньке выглядела безжизненной плетью, она свисала под прямым углом.
—    Что, что случилось?!
Юрий ответил ровным, слегка осевшим голосом:
—    Понимаешь, запнулся за что-то, полетел головой вперед, подставил руку и врезался в этот дурацкий пень. Видно, и ногу вывихнул, подняться не могу. Хорошо, ты быстро вернулся, холодно. А как кабан, убил?
—    Да ну его, ушел, черт с ним. Давай посмотрим, что можно сделать.
В этот день удача чередовалась с неудачей. Мы услышали свист и заметили далеко на горе третьего компаньона, Колю Гусаковского, который с утра тоже ушел в другую сторону и вот неожиданно появился.
Через несколько минут невысокий, но кряжистый Николай в запотевших очках-окулярах пришагал к месту катастрофы. Посоветовались. Мы с Колей впервые выступали в роли хирургов-костоправов, однако здравый смысл подсказывал, что сломанную кость следует вправить и забинтовать. Но как?
Я взял брата за руку, засучил рукав. Он тихо застонал и отвернулся. Сломанная кисть бугром выпирала сквозь кожу. Ясно, прежде чем бинтовать, нужно поставить ее на место. Коля придерживал Юрия за плечи, я взял за кисть и дернул. Парень охнул, но кость встала на место. Я срезал молодую липку, расколол короткий обрезок, мы осторожно наложили самодельные лубки, забинтовали рубашкой, обвязали сверху шпагатом. Устроили перевязь через шею, всунули туда укутанную руку. Вправили ногу, вывих оказался не столь болезненным.
Помогли встать, взяли Юрия под руки и повели. Но спуск оказался настолько крутым, что мы сорвались, покатились друг через друга, и... несчастная кость снова выскочила. Пришлось все повторять сначала.
К счастью, когда в сумерках добрались до фанзы, на стареньком шевроле подкатил наш дядька Виктор, который каждые три-четыре дня привозил продукты и доставлял в город Сейсин добытых и замороженных коз. В ту же ночь брат попал к японскому хирургу, рука оказалась в гипсе, но была сложена не совсем удачно, поправлялся он довольно долго.
Следующий день выдался пасмурным, моросил снежок. Облазив немало сопок, мы с Колей возвращались в долину Пуго. Он шел хребтом, я левее, вдоль подножья кряжа. Начинало смеркаться, как вдруг на горе щелкнул выстрел, а следом, треща кустарником, на склоне появились два козла. Они скачками летели почти на меня, Я сдернул с плеча карабин. Японский кавалерийский карабин Арисака невыгоден для дальней стрельбы, а накоротке на бегу очень удобен: раз, два! — и оба, перекувыркнувшись через голову, растянулись на снегу. Подошел. Передо мной лежали два крупных серо-бурых гурана, как их величают забайкальцы, с красивыми пантами. Бурча под нос похвалу за такой удачный дуплет, быстро выпотрошил обоих и начал уже заваливать ветками молодых дубков, усыпанных желтым листом, как услышал с горы вопль, а потом ясное: «Иди скорее сюда-а!!!»
Еще не хватало! Уже темнело, и лезть на сопку по колено в снегу вовсе не улыбалось, но, судя по воплям, там случилось что-то серьезное. Может, тоже сломал или вывихнул ногу. Как он доберется домой?..
—    Слышу, иду!
Я, чертыхаясь, полез на крутой склон. Лез, пыхтел, ворчал, но все же торопился: тревожный крик повторился уже не раз.
Наконец выбрался на седловину. Сквозь лес и кусты рассмотрел на середине раздавшегося вширь хребта какую-то странную группу: над темной кучкой заметно вился пар. Сделал еще несколько шагов и разглядел Николая верхом на козле. Серая заячья шапка сползла на глаза, зауэровская трехстволка за спиной, красное от напряжения лицо, запотевшие окуляры...
—    Что случилось? — Я был уже в трех шагах.
—    Да вот ранил, догнал, прыгнул на спину, держу. Боюсь выпустить, уйдет. Жду тебя... Держу за уши, руки заняты, а ружье за спиной. Если выпущу, прыгнет и пропал — пока стащу ружье, взведу, прицелюсь...
—    О, черт! Ну ладно, погоди, сейчас дорежу, не тратить же на него пулю.— Я вытащил большой охотничий нож и шагнул к живописной труппе. В те годы с боеприпасами было туго, на такой несерьезной охоте, как на коз, использовали любое оружие, к которому оказывались патроны: трехлинейку, Арисаку, Винчестер, Маузер. Стреляли и самодельными патронами. Поэтому старались лишнюю пулю не тратить, когда можно, добивали зверя ножом.
Николай держал козла за уши, уткнув носом в снег, Я перехватил одно ухо, сказал: «Пускай»!
Колька сполз на бок, но... зверь не шевельнулся. Я почувствовал, что он уже закоченел. Короче говоря, давно задохнулся в глубоком сыром снегу. А охотник все сидел верхом и ждал подмогу!
—    Э-э, да он давно готов... Вставай, пошли, стащим его вниз, я там уже двоих прикопал.
Николай протер стекла очков, поправил шапку.
—    Ну, прости, он ведь меня чуть не сбросил поначалу, едва оседлал. Вот я и начал тебя звать. Ты это... дома уж не  говори,  ладно? Засмеют.
Со следующей машиной Коля тоже уехал в Сейсин. Я остался в фанзе Аха-Чирона один.
...Утром я поднимался гребнем горы, когда впереди мелькнула серо-рыжая косуля. Я ринулся на высотку, чтобы иметь лучший обстрел, как вдруг что-то обожгло стопу, да так, что потемнело в глазах! Охнул и сел в снег. Понял, что проткнул острым пеньком таволожки резиновую подметку походной японской обуви джикатаби. Острый, толщиной в карандаш, косо срезанный корейским серпом кончик, пройдя между костей, проткнул стопу насквозь. Нога оказалась пришпиленной к обуви: ни стянуть, ни встать. Нужно как-то извлечь занозу, но она обломилась почти вровень .с подошвой, не за что ухватиться. Я сбросил рюкзак и карабин, вынул нож, вырезал в подошве углубление, врезался в занозу, подцепил и рванул... Как зуб! Окровавленная шпилька полетела в снег, я смог подняться. Вырезал палку и на одной ноге запрыгал домой.
Старый Чирон присыпал рану каким-то порошком, соорудил компресс из морской капусты, но все равно стопа опухла и болела. Я провалялся дня три, изнывая от безделия. Выручал рассказами хозяин. В то время я уже свободно понимал простую корейскую речь, а рассказывал он интересно.
Схватка— Вот вы говорите, весной здесь много гусей. Разве это много? В моей юности их было черно. Как налетят, сядут на рисовые или бобовые пашни— земли не видно!' Тучами! А орут — ничего кругом не слышно. Если бы тогда ваши ружья! Вон, вы на лету их пом-пом — под небесами, и,   смотришь,   валятся,   а   тогда...   Какие у нас ружья? Еще и пистонных-то не было: кремневые да фитильные. Порох из селитры, серы и угля сами мололи и смешивали, а дробь! Теперь она у вас ровная, гладкая, тяжелая, летит, конечно, далеко. А мы чем заряжали? Там, где котлы чугунные льют, капельки в воде осаждаются,— это и дробь. Вся разной формы и веса. Забьешь в ствол такой заряд, подкрадешься с той фузеей, а пока полз, порох-то с полочки и рассыпался. А то фитиль погас. А то кремень искры не высек. Но все-таки немного, но били. Я на коленки кожу нашивал, потому что все больше ползком... А тигры, барсы? Барсы-то больше собак да свиней таскали. Тигр — тот по ночам. Сорвет, бывало, дверь, цап хозяина или хозяйку — ив лес! Соберемся всей округой с самопалами и пиками искать пропавших, только одни клочки одежды и находим. Были, правда, королевские команды из числа удальцов и богатырей, уничтожали иногда хищников, но редко.
А кабаны? Заявится ночью стадо — пашне конец; что чумиза, что кукуруза, что картошка. Как отбивались? Всю ночь жгли костры, колотили в бубны, в жестяные банки. Собаки гавкают, а ночью от людей не идут...
На третий день дед ушел навестить соседей и явился вечером взволнованный.    Снял   на   крылечке   галоши, поставил посох, перешагнул высокий порог, скинул домотканый халат и остался в широких шароварах, бархатной жилетке и белых стеганых чулках-посонах. Сел и заявил:
— На соседей кабан напал! Уже три дня разворачивает картофельную яму, сжирает по полмешка, остальную картошку давит, разбрасывает. А что открыто, за ночь замерзает. Беда! Просили, как охотник поправится, пусть приходит, помогут выследить. А я говорю: он сам не хуже вас выследит, да за последние дни все солнцепеки облезли, а земля мерзлая, следа не видно. Как нога? Пойдете? Людей ведь без еды оставит. Но секач, говорят, здоровый,   надо  с   ним   осторожнее...
Опухоль заметно спала, и я сам думал потоптаться, а тут — кабан. Но для крупного секача японский карабин показался недостаточно надежным: пуля хоть и длинная, в никелевой оболочке, но калибр всего 6,5 мм; бывало, прошьет навылет, а крови нет. И я решил взять оставленный братом дедовский Винчестер 30—40. Правда, патронов к нему было мало, большинство самоделки, фабричных всего несколько.
Утром Чирон проводил до соседнего хутора из трех фанз. Его друг старик тряс головой, цокал языком: если русский охотник не поможет — беда, этот кюсин — лесной черт — оставит семью голодной. Скулили, голосили бабы.
Все вместе дошли до развороченной ямы. Да, кабан постарался: все разворочено, от запасов картошки — одни слезы. Вокруг на вспаханной земле четко заметны отпечатки крупных копыт, но дальше, на мерзлой почве — никаких следов. За последние дни снег на открытых местах сошел совсем, остался лишь на северных склонах. Одно было ясно: налетчик являлся и прошлой ночью.
Я отпустил корейцев по домам и задумался. Коль скоро кабан посещает этот склад уже несколько ночей подряд, далеко на день уходить не должен. Но как его засечь? Нужно начать с того, чтобы обрезать след, установить входной и выходные, а тогда искать в замкнутом кругу. Сделал большую петлю, все время придерживаясь кромки невытаявшего снега. На это ушло почти полдня. Определил трехдневный входной, но выходного не обнаружил. Где же он запрятался? На ближайших сопках мелкие дубки, орешник, редкие сосны. Вроде все просматривается.
Поднялся на соседнюю с пашней высоту, вынул бинокль и начал буквально обшаривать противоположный косогор. Казалось, там негде спрятаться даже зайцу. Только почти в центре росло несколько молодых дубков, не роняющих свой желто-коричневый лист до самой весны. Но и под ними ничего. Разве что какое-то темное пятно. Прячась за кустами, долго напряженно рассматривал эту точку, перемещаясь то влево, то вправо. И вдруг показалось, заметил какое-то движение. Он! Из опавших прошлогодних листьев секач соорудил себе гайно — лежку, отлеживался после сытных набегов. Ну, погоди! Я отступил за гребень, обошел и выглянул почти напротив лежки. Теперь нас разделяло шагов двести, я даже определил — в какую сторону он лежит головой. Сел, поставил локти на колени, подвел мушку  под  предполагаемую  лопатку.
Щелк! Зверь вскочил, как ужаленный, вылетел на хребет, но тут его настигла вторая пуля, и он сел. Повертелся  и  затих.   Показалось,  готов.
Я подошел к нему очень осторожно: винчестер в руках, курок на взводе. Ближе, ближе. Не шевелится, но лежит не на боку, а, похоже, сидит. И видно — дышит. Над черными губами торчат мощные желтоватые клыки. Уже в трех шагах заметил, что дрогнули присыпанные снегом ресницы. Добивать? Проверил магазин. В нем всего три фабричных патрона. Жаль расходовать последние — дорежу! Но бурая с сединой громада дышит — просто запрыгнуть на спину, чтобы всадить в нужное место нож, опасно, может сбросить и запороть. Надо сначала оглушить. Это не так сложно, следует только нанести сильный удар чем-то тяжелым по переносице. Такой опыт был.
Огляделся по сторонам. Нас окружали старые кряжистые дубы, возле одного заметил оторванную бурей мощную, в руку толщиной двухметровую ветвь. Эта подойдет. Без сучков, уже без коры, гладкая, удобная. Чтобы не мешали размахнуться, скинул рюкзак и бинокль, пристроил к ближайшему дереву винчестер. Шагнул, размахнулся и трахнул со всей силы. Но... конец моей «палицы» с треском обломился. Очевидно, это ослабило удар и, даже напротив, привело в чувство и разъярило вепря. Он вскочил и бросился на меня. Я остановил его новым ударом, но окровавленный конец дубинки снова улетел в сторону. Еще и еще. С каждым ударом палка становилась короче, а кабан наседал вплотную. И, главное, я с ужасом увидел, что уже отрезан от прислоненного к дереву Винчестера. А секач, задерживаясь на миг при каждом ударе, пер уже напролом. «Эта дубовая орясина, очевидно, подгнила на земле, я этого не учел. Вот так по дурному   и   погибают»,— мелькнула   мысль.
Мы уже сошлись вплотную. В отчаянии, что есть силы, я нанес точный удар пониже маленьких сверкающих глаз. На этот раз метровый обломок выдержал и на секунду оглушил противника. В три прыжка я оказался возле своей винтовки, схватил, взвел курок и выстрелил под ухо секачу. Он рухнул, как сраженный электрическим током.
К вечеру подморозило, но мне стало очень жарко. Я снял шапку и провел рукавом по лбу. Светлый рукав моей замшевой  куртки   потемнел   от   пота.


Другие новости по теме:
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: