Логин:
Пароль:
 Чужой ПК


Моя первая охота

О. НОВИЦКИЙ

Мне не было и пятнадцати, когда моя старшая сестра вышла замуж и у нас появился новый член семьи. Он был значительно старше сестры, а обо мне и говорить не приходилось. Жили они отдельно, но часто бывали у нас в гостях. Олег — так звали моего нового родственника — работал кем-то на заводе, но любил охоту и любую возможность использовал для этого занятия.
Это было чем-то новым, так как в нашей семье не было никогда ни рыбаков, ни охотников, ни даже грибников. Все были сугубо городскими жителями, для которых самый большой лес был в парке напротив дома.
В это время я учился в техникуме. То небольшое время, которое оставалось после учебы, я тратил на кино, ходил к приятелям на дни рождения, летом бегал на городской пляж или просто слонялся по улицам. Мне и в голову не приходило, что природа бывает не только городская, а птицы — это не только голуби, роющиеся в помойках, или воробьи, подбирающие крошки у магазинов и лотков с пирожками. Дворовые кошки и собаки были естественным дополнением городской фауны.
Жизнь нашей семьи шла своим чередом: отец работал с утра до вечера, пропадая на каких-то важных совещаниях, сестра преподавала в школе, навещая нас то одна, то с мужем, я постигал техникумовскую науку не столько потому, что очень хотел этого, сколько потому, что «так было надо». Мама, врач, совмещала работу в больнице с преподаванием в медицинском училище. Она очень любила свое дело и отдала ему все свое время. В доме командовала бабушка. Нет, не командовала, а работала не покладая рук, ведя наше хозяйство. Весь день она проводила в хлопотах по дому — убирала, стирала, готовила. В кухонных делах ей просто не было равных. Все, что она подавала на стол, было не только вкусно, но всегда разнообразно и красиво. Именно эта бабушкина страсть к кулинарным шедеврам и обратила мое внимание на увлечение зятя.
Как-то осенью, в воскресенье, было торжественно объявлено, что сегодня на ужин будет тушеный заяц. К вечеру был накрыт стол с вином, салатом, соленьями, грибами, в центре которого на продолговатом блюде лежал вожделенный заяц, нашпигованный салом. Вопреки моим ожиданиям никаких охотничьих рассказов не было Виновник торжества молча пережевывал зайчатину и прочую снедь, запивая сухим вином. Неожиданно для всех заговорила бабушка, и я впервые узнал, что когда-то в молодости, будучи высланной с мужем — белым офицером, она жила на Дальнем Востоке на какой-то заимке, готовила фазанов, уток, мясо кабанов и изюбров, которых приносили с охоты мужчины. Меня не очень занимал ее рассказ, хотя и показался несколько неожиданным. Олег слушал, о чем-то спрашивал, против чего-то возражал. Интересовался породами собак, с которыми охотились в те далекие и для него времена. Такие застолья бывали и потом — нас угощали то лосятиной, то жаренными на вертеле рябчиками и утками, а однажды даже барсучьим мясом. Но ни гастрономическая, ни охотничья сторона этого дела меня не слишком увлекали. Мои отношения с Олегом складывались «никак». Бывая у нас, он все больше говорил с мамой о медицине, рассказывал о своей работе и очень редко об охоте. Единственное, что я уловил из этих бесед, это что он с удовольствием ходил на охоту один и не терпел шумных облавных мероприятий с попойками, стрельбой по бутылкам и охотничьими байками. Иногда он рассказывал о дятлах и поползнях, не боявшихся ничего и никого, о совах, сорвавшихся с ветки и бесшумно улетавших от опасности, о белочке, замиравшей, как он утверждал, от любопытства, когда ствол был направлен на нее, и продолжавшей прыгать с цоканьем с ветки на ветку, когда ствол опускался и опасность миновала. О громадном лосе, украшенном шапкой рогов, удиравшем, не разбирая дороги, от шавки, которая в десятки раз меньше его и которую он мог бы пришлепнуть, как муху, одним ударом копыта. О рябчиках, откликавшихся на звук манка и даже летевших навстречу охотнику, о зайцах, хитрящих под собакой, устраивая всякие «скидки».
Эти небогатые событиями разговоры, в которых я был только слушателем и никогда участником, постепенно исподволь проникали в меня. Однажды я поймал себя на мысли, что никогда не был в большом «диком» лесу, не представляю, как ходят люди не по асфальту, не по тротуарам, а без дорог, как чувствует себя человек, оставшись один на один с природой. Ну а лесные обитатели представлялись мне больше похожими на героев мультфильмов — этаких смешных, незадачливых человечков-зверушек, которых можно воспринимать только с улыбкой.
Интерес к этой стороне жизни становился все ощутимее, и я решил поговорить с Олегом об охоте. Он отнесся к моей просьбе побывать на охоте без восторга и без возражений. Просто сказал мне: «Ходить на охоту без ружья, без возможности охотиться неинтересно и утомительно. Если ты хочешь попробовать это занятие, надо иметь ружье и охотничий билет. Тебе скоро восемнадцать — все в твоих руках. Рекомендацию я тебе дам». На этом разговор и закончился. Через полгода у меня был охотничий билет, подержанная одностволка шестнадцатого калибра, три пачки фабричных патронов и большое желание дождаться первой охоты.
На открытие охоты мне попасть не удалось — не хватило места в машине, В следующий раз охотничья компания зятя поехала на разведку нового места; потом оттепель, а за ней наморозило наст; это, как мне объяснили, только треск и никакого толку, да и собака изрежет лапы. И наконец телефонный звонок: если будет погода, поедем в ноябрьские праздники на охоту. Не каждому хочется в праздник скитаться по лесам, вместо того чтобы сидеть за праздничным столом, но я так долго ждал этого дня, что для меня не было вопроса «быть или не быть».
Ночевал я у сестры с зятем. Подняли меня затемно. Так рано мне вставать еще не приходилось. Мой шеф только улыбнулся и сказал: «Тот, кто рано встает, тому Бог подает», и мы пошли завтракать. Бою — так звали русского пегого гончего кобеля — завтрак не полагался. Он потянулся, вышел в переднюю, где стояли собранные рюкзаки и зачехленные ружья, заволновался, заглянул на кухню, вернулся к двери, да так и остался там, усевшись у наших рюкзаков. Еда его совсем не интересовала. Сонная сестра пожелала нам «ни пуха ни пера», пошла досыпать, а мы, закончив завтрак, стараясь не греметь своими пожитками, спустились к машине. Пока прогревали мотор, подошел товарищ Олега — Юрий Петрович. Машина тронулась, приближая меня к столь долгожданной охоте.
Зять с Юрием Петровичем обменивались недлинными фразами на переднем сиденье, а мы с Боем молчали на заднем. За окнами машины была кромешная тьма. Пятно, выхватываемое фарами машины, не давало никакого представления о том, что окружало нас,— мне оставалось либо смотреть на собаку, умостившую свою тяжелую голову на плече водителя, либо ловить долетавшие обрывки разговора с переднего сиденья: «...не занесло ли дорогу и не придется ли надевать цепи на колеса...», «...доберемся ли к рассвету...», «...много ли выпало снега там, с какого места начать охоту...» и прочее, прочее. Мотор ровно гудел, укачивая мою недоспавшую голову, рытвины встряхивали ее, удерживая между сном и явью. Понемногу светало, и мы без приключений приближались к месту своего вожделения.
Итак, мы на месте. Машина воткнута в чей-то двор, вода слита. Приветствия хозяевам дома. Рюкзаки — за спину, чехлы — в машину, ружья — в руки, собаку — на поводок. Вперед!
Перейдя по льду какую-то речонку, карабкаемся в гору. Бой, поводок которого в моих руках, дергает то вправо, то влево, чуть не сшибая меня с ног. Зачем я держу его? Бежал бы он вперед и всем было бы лучше. Но собаку категорически запрещено отпускать: увяжется за зайцем, живущим на задах деревни, тот в огороды, пес за ним — распугает скотину, неприятностей не избежать. Может, оно и так, но мне от этого не легче. Приходится терпеть: «дисциплина на охоте — залог успеха». Может быть!
Наконец забрались. Вершиной горы это не назовешь. Ровный, слегка холмистый, покрытый чистейшим снегом, украшенный нечастыми мощными деревьями пейзаж открылся передо мной. Невысокие кустарники, бесформенные полянки дополняли картину. Но все было безжизненно, голо, недвижимо, мертво. Ни следочка, ни Пташки, ни звука, ни писка. Гробовая тишина! Перекурили, зарядились. Ну а теперь? «Юра, где-то тут я в прошлый раз зайчишку смазал. Попробуем его окружить, он ведь здесь где-то крутится. Спустись с парнем чуть-чуть по склону да поставь его на прогалину. Я собаку минут через десять спущу. Да смотри, чтобы он не заблудился, а то будем вместо зайца на него полдня охотиться»,— сказал Юрий Петрович, закинул ружье за спину и двинулся вперед. Я пошел за ним. Пройдя метров двести-триста, он остановился, пробурчав: «Стой тихо, не топчись, не кашляй, смотри во все глаза, слушай во все уши и не забывай за спину поглядывать — заяц хитрый, за спиной пройдет, только собаку и увидишь. Бой — пес не быстрый, заяц впереди него метров на сто будет, так что соображай». И пошел дальше.
Я остался один. Вокруг меня в абсолютном молчании стояли замерзшие голые деревья. Исполины протягивали безлистые ветви к небу, как бы моля о возрождении. Кустарники, древесный подрост, словно несвязанные веники, торчали на фоне мягкого снега. Ни шума ветра, ни шороха ветвей — никаких звуков вообще. Тишина! Мой слух горожанина, постоянно переполненный звуками улиц, учреждений, людской толчеи, оказался не у дел. Мне казалось, что меня обернули ватой или я просто оглох. Со зрением положение было не лучше: в городе всегда что-нибудь движется — трамваи, машины, люди — их видишь, не замечая, не обращая внимания, но видишь. Здесь же я внимательно разглядывал все вокруг, но все, что я видел, было неподвижно, будто это не живая природа, а фотоснимок. Даже этот белейший снег, которого я никогда не видел в нашем прокопченном городе, не нес на себе ничего, кроме своей белизны. Где же эти цепочки следов, о которых я столько читал и слышал? Где же эта жизнь братьев наших меньших? Не такой я представлял свою первую встречу с «диким» лесом.
Но вот что-то произошло с тишиной. Где-то сзади я услышал какие-то слабые звуки — не то повизгивание, не то тихий лай. Тысячу раз я слышал, как лают собаки, но это было совсем другое. Да и трудно себе представить, чтобы такой крупный пес, как Бой, мог визжать, как какая-нибудь замызганная дворняжка. Однако лай становился все явственнее, характер его изменился. Вместо визга и взлаивания басовитое нечастое буханье разносилось по лесу. Я развернулся в сторону гона и, тараща глаза, пытался хоть что-нибудь увидеть. Но вокруг торчали кусты, неподвижные деревья и более ничего. Гон приближался, и казалось, собака вот-вот выскочит на меня. Забыв обо всем, я двинулся навстречу гону, продираясь сквозь кусты, вертя головой во все стороны, пытаясь увидеть белый комочек, несущийся от собаки. Остановившись, я почувствовал, что звук лая как-то изменился. Он уже не приближался, непрерывно нарастая, а уходил куда-то в сторону, стихая с каждой минутой. Опустив ружье, я ждал, что будет дальше. Приглушенный выстрел прозвучал невдалеке. За ним стих и голос. Я стоял в растерянности — стоять ли на номере, как было сказано, или пойти на выстрел? «Ну что стоишь? Дошел наш заяц. Пойдем посмотрим, кого там Бой потрошит»,— услышал я голос Юрия Петровича, вынырнувшего откуда-то снизу.
Зять курил, присев на валежину. В шаге от него лежал гончак, прижав лапой белячка. Красный собачий язык был вывален чуть ли не до земли, мелко дрожал в такт дыханию. Временами пес, перехватывая слюну, нежно слизывал капельки крови со зверька. Я невольно потянулся к зайцу, но был остановлен глухим рычанием собаки. «Саша, не тронь, он и мне-то отдает зайцев неохотно. Подожди, сейчас»,— зять достал из кармана поводок, сложил его вдвое и, набросив образовавшуюся петлю на шею собаки, оттянул ее голову в сторону, мягко приговаривая: «Бой, Бой», уверенно взял зверька из-под собачьей лапы. Пес обиженно посмотрел вслед добыче и... отвернулся. Ласковое поглаживание и похвала растопили образовавшийся ледок между хозяином и его питомцем, а отрезанные пазанки — награда за поимку — полностью восстановили их взаимоотношения.
«Саша, как сложится охота, никто не знает, а уходить с первой охоты пустому негожа. Забирай зайца и суй в рюкзак. Это давняя традиция, и нарушать ее не будем». Мне было неловко брать то, что добыто не мной. Это походило на подачку с барского плеча. Да и как я скажу, что это моя добыча? Но улыбчивые лица моих наставников, читавших мои сомнения, как открытую книгу, заставили развязать рюкзак.
Пока я укладывал трофей, а Бой дожевывал свои наградные пазанки, двое старших потихоньку двинулись в путь. Охота продолжалась.
Бой мелькал то впереди, то в стороне от нас, подбегая и обнюхивая цепочки заячьих следов. Пробежав по ним несколько метров, равнодушно оставлял их и двигался дальше, хотя мне казалось, что след совсем свежий. Мои спутники тоже наклонялись к очередной стежке следов, оставленных на пушистом снегу, иногда подзывая собаку, предлагая ей дать окончательное заключение. Но пес, проведя носом вдоль «дырок», всем своим видом говорил: «это не то» и бежал вперед, заглядывая в бурелом, густой кустарник и прочую крепь. Мы шли неширокой цепью. Меня поставили посередине, чтобы я не свернул в неизвестном направлении. Так, громко переговариваясь, мы шли с полчаса. Лай вспорол тишину неожиданно. «Видимо, мы столкнули зайца с лежки где-то рядом»,— обменялись между собой мои фланговые, прислушиваясь, куда пошел гон, и соображая, куда надо встать. Беляк и собака ушли по пологому склону слева от нас, как бы против нашего хода. Полминуты раздумий, и зять, ткнув стволами — «становись, мол, там»,— рысцой стал спускаться к краю низинки. Дойдя до указанного места, я встал, слушая, как удаляется собачий голос, пока он не стих совсем. «Может, потерял? Ведь такое бывает»,— думал я, оглядываясь по сторонам. Осторожно поворачиваясь вокруг, чтобы не слишком шуметь, я обнаружил, что влез в чащобник и не вижу перед собой ровно ничего. Пытаясь найти просвет в хитросплетении веток, я не столько увидел, сколько почувствовал какое-то движение в снегу. Пристально присмотревшись, начал понимать, не веря своим глазам: передо мной сидел белоснежный заяц. Сидел неподвижно, внимательно слушая, чуть-чуть поводя напряженно торчащими ушами. Видимо, я потревожил его, когда становился на номер, и он решил переждать, а теперь соображал, миновала опасность или нет. Я стоял, боясь дохнуть. Не помню, как поднимал ружье, как целился и целился ли вообще, но после выстрела на этом месте не было ничего. Тишина вновь окутывала меня. «Может, мне показалось? Может, это был куст, накрытый шапкой снега, похожий на зайца? Может...» Я стоял в полной растерянности. «Чего палил?» — послышался голос вездесущего зятя. «В зайца».— «Так где же он?» — «Не знаю».— «Ну ладно, потом разберемся. Ты тут нашумел — перейди-ка вон к тем кустам. Может быть, гон там пройдет. Да не пали ты по «шумовым» — я тебе после объясню». И скрылся так же бесшумно, как и явился.
Мое новое место представляло собой прямо-таки наблюдательный пункт: вся низинка была как на ладони, на целый километр вперед. Едва-едва слышно раздавался голос гончей. Зато далеко внизу, в начале низинки, словно белое облачко двигалось в мою сторону. Постепенно облачко увеличивалось, превращаясь в летящего на подъем прыткого белячка. Видимо, заяц решил преодолеть подъем одним махом, без остановок, чтобы, подальше оторвавшись от собаки, сбросить ее со следа. Расстояние между нами неумолимо сокращалось. Но после только что сделанного неудачного выстрела я никак не мог решить: стрелять сейчас или подпустить поближе, а может, пропустить и стрелять в угонку — вся книжная наука перемешалась в моей мгновенно раскалившейся докрасна голове. Пока я делал свои баллистические расчеты и решал — стрелять или подождать, беляк прошел мимо меня и скрылся на плоской седловине. «Чего же не стрелял теперь? Я думал, он тебя с ног собьет! — с ехидной улыбкой пошутил приближавшийся Олег. — Тут не сомневаться надо, а стрелять. Ну ничего. Научишься. Пойдем, теперь они долго друг за другом бегать будут. Попробуем их там на седловине перехватить».
Седловина, на которую мы поднялись, представляла собой большую безлесую поляну с изредка торчавшими из-под снега будылинами репейника. По краям поляны росли все те же невысокие кустарники да тонкие осинки. Поднявшееся зимнее солнце, разогнав утреннюю дымку тумана, искрилось лучами на снегу, на льдинках, образовавшихся на ветках кустов и деревьев. Все ожило кругом. Природа улыбалась. Перестукивались два дятла с разных сторон поляны. Серенькие поползни с нежным писком бегали по вертикальному стволу толстого дерева, выклевывая в складках коры каких-то микроскопических букашек. Впереди перепорхнула сойка, показав на мгновение свои красно-голубые перышки.
Олег выбрал место в кустах на краю поляны, я устроился шагах в пятидесяти от него. Отоптав под ногами снег, осмотревшись, я обнаружил, что шеф мой нашел «постамент» — то ли пенек, то ли муравьиную кучу,— возвышался над кустами на целую голову, а я опять видел поляну сквозь ветки кустов. Переходить на новое место было уже поздно — зять молча что-то показывал пальцем. Вытянувшись, я просматривал поляну, ища движущуюся точку. Да вот и она. Наш бегун возвращался, далеко оторвавшись от собаки. Недлинными прыжками, как бы вперевалку, заяц пересекал поляну, направляясь в наши кусты. С каждым прыжком движения его замедлялись, пока, не доходя до кустов сотню Шагов, он не уселся по-собачьи на задние лапы, высоко поднял голову, навострил уши и замер. Зверек сидел долго, изучая обстановку. Я в это время изучал его, пытаясь понять, как «думает» он. Его напряженная поза и постоянно двигавшиеся уши говорили о многом: уши назад — «этот огромный, страшный, но совершенно бестолковый пес путается в моих скидках, повизгивая от досады,— значит, спешить некуда»; уши вперед, чуть вправо, чуть влево — «что в этих предательски неподвижных кустах? Если там кто-нибудь есть, он все равно выдаст себя каким-нибудь шорохом — надо послушать получше»; ушные раковины, медленно поворачиваясь, прощупывают каждый куст. Резкий «взгляд» ушами назад — басовитый лай нарастает: «распутал, нашел выходной след, спешить не будем — ноги не подведут» — и вновь его эхолоты тщательно исследуют все звуки впереди.
Засмотревшись на зайца, я слегка переступил с ноги на ногу, потеряв равновесие. Мне казалось, я не произвел никакого шума, но зайцу этого было довольно, чтобы принять решение: впереди опасно, надо обойти! И, не спеша, переваливаясь с задних ног на передние, он двинулся вдоль фронта кустов мимо Олега, не слишком обращая внимание на приближающийся собачий лай. Остановился беляк у самого края поляны. Провожая взглядом зверька, я видел, как Олег, держа зайца на мушке, медленно поворачивается всем корпусом. Скидка косого на краю поляны была той критической точкой, за которой что-то должно было произойти: заяц не мог больше ждать — его подпирала собака, зять же понимал, что заяц уходит за пределы досягаемости выстрела. И выстрел грянул. Заяц сорвался с места и, не глядя ни на что, полетел через наши кусты — он хотел туда, он шел туда, куда хотел! Бой, перевидев беляка «на глазок», взвыл в яростном лае; зятя сдуло с его постамента: он бежал неперерез зайцу, пытаясь добавить вторым выстрелом. Но все кончилось раньше. Заяц с маху сунулся в сугроб и... замер.
Бой потискал зайца,  получил свои пазанки. Юрий Петрович поднимался из овражка, куда, видимо, стремился наш герой.
Привалившись к поваленному дереву, мы жевали свои бутерброды, запивая горячим сладким чайком. Бой тоже получил небольшую подпитку и несколько кусочков сахара «для восстановления энергии». Небольшой отдых, немногословный обмен мнениями о дальнейшем маршруте и вдруг вопрос: «Саша, а где же твой белячок? Ну, в которого ты стрелял?» Мои отнекивания, что я не найду то место, где стоял, или не уверен, что это действительно был заяц, или еще что-то в этом роде, во внимание приняты не были. Аргументы были просты и неопровержимы: «Все оставляют следы. По твоим следам мы найдем место твоего номера, по заячьим — собака найдет косого. За час след остыть не мог — погода не холодная, ветра нет». И мы двинулись в обратную сторону.
Минут через двадцать меня поставили на мой же номер и допрашивали: «Куда смотрел? В кого стрелял?» Повертев головой, я показал то место, куда, по-моему, я стрелял час назад. Корифеи склонились над чем-то, и я услышал: «А заяц-то был! И досталось ему знатно. Вокруг сидки черкотины дроби, а сидка-то чистая! Давай-ка сюда — сейчас все будет ясно!» Подбежавшего Боя ткнули носом в след, и он, как бы нехотя, пройдя несколько шагов, вытянул из-под куста битого, уже окоченевшего зайца. «Ну, Саша, с полем! Укладывай, да в следующий раз хоть несколько шагов по следу сделай — на следу может кровь или шерсть остаться. Понял?» Конечно, я все понял в течение последующих охотничьих лет, а тогда меня распирало от восторга, от трофеев, от необъятной природы, от тишины, от совершенно иных звуков, от общения с этими непривычными и не всегда понятными мне людьми.
Мои спутники маячили где-то впереди, и мне пришлось их догонять.
Возвращались мы в сумерки. В каждом рюкзаке было по два зверька. Под нами слегка заплетались ноги. Впереди неблизкая дорога до дома, позади понуро бредущая, усталая русская пегая гончая...

Рисунки Б. Игнатьева
Добавление комментария
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

  • winkwinkedsmileam
    belayfeelfellowlaughing
    lollovenorecourse
    requestsadtonguewassat
    cryingwhatbullyangry
Защита от спама: